А ведь это забавная мысль.

Что же произошло два года назад? Как они вышли на улицы? Как их марш начался и где бы он закончился, не встань я у них на пути?

Принц и Адафи тогда так и не нашли подстрекателей. Не обнаружили лидеров. Их враг остаётся безликим.

Чаще всего эти мысли приходят ко мне на балконе, когда я курю и разглядываю город. Мне он с каждым днём кажется всё чернее, страшнее, беднее. Трубы изрыгают всё больше дыма.

До меня доползают слухи. Адафи предлагает акции устрашения. Другие советники – наоборот, демонстративные подачки. Принц всех успокаивает: Ирма Рётэс вот-вот предложит решение. Исправит ошибки прошлого. Нет таких проблем, с которыми её Левиафан не справится. А то, что решения до сих пор нет, так это объяснить легко: она просто очень ответственно ко всему подходит.

На пятьдесят пятый день решения всё ещё нет. Вечером, когда Рётэс и Годдри сдаются наконец и готовятся поймать хотя бы несколько часов сна, я спрашиваю Ирму:

– Может, он просто слишком глуп?

– Что?

– Может, тебе не хватает рыб? Вся суть Цистерны – от маленьких стаек ты перешла к тысячам. Может, тебе нужно больше?

– Нет, – отмахивается она. – Нет. Если бы вопрос был в скорости, мы бы всё равно увидели реакцию. Нет, Яна, мы не испытываем недостатка в ареттах… Они просто отказываются меня понимать. Не знаю, почему…

Совсем скоро они уже мечутся на своих койках: они в последние несколько недель в Цистерну переселились.

Возвращаюсь во дворец, тоже думаю лечь. Но мне не спится. Я выхожу на балкон в одной ночнушке. Смотрю на город, в котором выросла, которому клялась в верности. Смотрю на дома и вспоминаю, как легко их было сминать. Смотрю на улицы, вижу толпы, которые мановением руки валила наземь.

Толпа – удивительное явление. Я только сейчас понимаю, что в действиях толпы организации и взаимного понимания было куда больше, чем есть у Принца и его клики. Эта мысль для меня становится открытием. В ней даже порядка больше; да, они крушили, рвали, метали, но у них была цель, и они в едином порыве поднялись, чтобы её достичь.

(А что Принц? Больше, больше, больше. Меняй зелёное на золотое.)

Они отреагировали на угрозу. Они посчитали, что у них нет другого выхода. Они станцевали жаркий боевой танец. Их тактика оказалась проигрышной; они не знали, что на камни и палки Принц ответит янтарным пламенем.

Адафи думает, что они вот-вот восстанут вновь. Мне сложно в это поверить. Они ведь знают, что против них выйду я. Они знают, что им по – прежнему нечем мне ответить.

На сто второй день у Принца кончается терпение. Мне приходит новый приказ. Я читаю его один раз, второй, третий; мне кажется, на глаза вот-вот навернутся слёзы, но они остаются сухими. В Цистерну я прихожу с комком в горле.

Рётэс выглядит ужасно. Она сидит на полу у своего рабочего стола, спиной привалившись к его ножке. На меня она бросает один убитый взгляд.

– Ничего не получается, Яна, – стонет она. – Я не понимаю.

Молча шествую к её столу. Осматриваю кипы бумаг.

– Попробуй ещё раз, – роняю я.

– Что?

– Ещё раз, Ирма. Я хочу увидеть.

– Почему?

– Принц не очень доволен.

Она прикрывает на миг глаза. С лестницы доносятся шаги. Годдри. Он выглядит немногим лучше. Волосы торчат во все стороны, одна рука в крови; не знаю, как он поранился, и с трудом подавляю желание сейчас же к нему подбежать и поухаживать за ним.

Но сейчас на кону стоит кое-что поважнее.

– Пожалуйста, – говорю я. – Попробуйте ещё раз.

– Он не даст ответа. Яна… я думаю, что, может, решение…

– Я знаю, – я обрываю её взмахом руки. Она нервно сглатывает.

– Но если я ему это скажу, Яна, он же убьёт меня. Он же убьёт Левиафана!

– Тебя – вряд ли, – качаю головой. – Левиафана – да.

Рётэс начинает плакать.

– Пожалуйста, Рётэс. Я должна это увидеть.

Она со стоном поднимается на ноги. Годдри убегает обратно наверх: до него дошло только то, что они опять открывают с Левиафаном связь. Пальцы Ирмы падают на Скрижаль. Мало-помалу кнопки в плавниках начинают сиять. Свет набирает силу.

Достигает предела.

Они практически неподвижны. Им всё равно.

– Мы не можем до них достучаться, – шепчет Рётэс свою мантру. – Они отказываются понимать. Может, нужно больше аретт…

Ей очень сильно хочется поверить в эту очевидную ложь. Знаю, каждое моё слово для неё – как ушат холодной воды. Но я не останавливаюсь. Продолжаю рубить правду.

– Нет. Он всё понимает.

– Нет, нет…

Я кладу руку на окошко, наклоняюсь вперёд, почти прижимаюсь лицом к стеклу. По ту сторону проплывает несколько рыбёшек. Стеклянные глаза смотрят на меня с полнейшим безразличием.

– Он всё понимает.

– Понимает?..

– Я вижу два варианта, – шепчу я, а с другой стороны несколько рыб бьются мордочками об окно, и мне кажется, что они меня тоже слушают. – Может, решения просто не существует. А может, оно есть, но он не собирается его тебе открывать. Подумай, Ирма. Я уверена, в твоей модели Принц – индивид, народ – просто серия цифр. Сколько там людей, чего они требуют, сколько умирает, сколько рождается. Твой Левиафан, – киваю я рыбам, – увидел в них себя. Наверное, эта опасность существовала всегда. Чем больше проблемы, которые мы решаем, тем выше вероятность, что мы увидим в них себя. Как в зеркале…

Она подпирает бока руками.

– Да что ты в этом понимаешь, Яна? Это просто рыбы…

– Я знаю, что я права. Теперь остынь и слушай меня.

Набираю воздуха в лёгкие.

– Если ты хочешь его сохранить – если ты хочешь выжить – поправь модель, которую всё это время пыталась ему скормить. Выброси из неё лисситов. Выброси Принца с его запросами. Оставь людей. Оставь рилум и всё по его добыче, но включи всё, что когда-либо от меня слышала о том, как я училась его принимать. Это первое. И второе. Собери всех своих работников и подмастерьев, которым доверяешь, и запрись в Цистерне. Никого не впускай, пока я не вернусь.

Одного у Ирмы Рётэс не отнять: соображает она быстро. Она кивает мне. Возможно, какая-то её часть рада, что кто-то берёт на себя ответственность, кто-то принимает решения. Она находит в себе силы спросить:

– Когда ты вернёшься?

– Не знаю.

Со второго этажа на меня смотрит Годдри. Я улыбаюсь ему.

– Если задержусь, позаботься о моём брате.

Она некоторое время молчит. Я достаю из кармана атласный мешочек; внутри стучат друг о друга рилумные шарики. Закидываю один в рот. Горько. Это вкус власти.

Я покидаю Цистерну широким, уверенным шагом.

К дворцу я иду узенькими аллерскими улочками. Маску я сняла. Я дышу отравленным воздухом города, слушаю его голоса, под ногами у меня чавкает его грязь, и отовсюду на меня смотрят его глаза. Кто-то смотрит с укором, кто-то – с ненавистью, кто-то – с непониманием. Госпожа Янтарная снизошла к смертным!

А во мне бушует рилум, и мысли мои снова витают в том страшном дне двухлетней давности. Кто-то бросает в Марва камень. Всё начинается не с камня и не им заканчивается, но он – кульминация, потому что это он даёт людям сигнал. Это он говорит: пора. Это он призывает к порядку, потому что порядок – в общности, в народной воле, в едином порыве. Камень – символ.

Его омывает кровь моего мужа. Жертва на алтаре революции.

Марв пытался их помирить. Пытался их остановить. Пытался стать мостом между мирами, трещина между которыми слишком разрослась.

Предаю ли я его память? Я позволю ему самому об этом судить. Если два года назад всё ещё можно было исправить, то сейчас – нет. Об этом позаботилась я, Янтарная, когда стала плетью Принца. Может, когда впервые начала принимать рилум.

Впереди над крышами маячат башенки дворца. Я ускоряю шаг. Каждое лицо, что я вижу, врезается мне в память. Надеюсь, чутьё не подвело Адафи. Я чувствую их волю к жизни, я чувствую, что пламя ещё не до конца угасло, что они готовы опять восстать.