Итак, вещуны, колдуны, изгнанные готами в степи, связались со злыми духами, т. е. с гуннами, и погнали их, в отместку за свое изгнание, на врагов. Подобное фантастическое сказание в основе своей кроет целую историю мщения за преследование веры и убеждений славянского народа.

Можно полагать, что жрецы, как передовой, наиболее смышленый класс, первые стали подготовлять роксалан к восстанию. Видя в христианстве враждебную силу, которая разом может лишить их почетного и выгодного положения между соплеменниками, и сознавая, что славянам собственными силами не справиться с готами, они и обратились за помощью к степным жителям востока, где, кроме того, жило немало славянских изгнанников. Убегать от тесноты — явление весьма обычное в славянстве. Так, в России в период царей от Юрьева дня, от никоновских новшеств и реформ Петра народ бежал на окраины. Сопоставляя как эти факты, так и способ ведения войны скифов против Дария с тактикою русских в войне со шведами и Наполеоном, нельзя не прийти к заключению, что все это характеризует один и тот же народ, с незапамятных времен живущий на равнине Восточной Европы.

В это время за Среднею Окою, на Волге и за Доном властвовала Кипчакская орда, которой номинально были подвластны народы между Доном и Волгою. Сюда же входили аланы-азы, уже ослабленные движением славян с запада на восток. Эти южноалаунские аланы тесно примкнули к своим соотечественникам-готам. Тогда то и началось стискивание роксалан с одной стороны готами, с другой аланами, так как последние, не имея выхода на север, двигались к западу, где находили приют среди готов, а этим, в свою очередь, было необходимо для соединения с аланами занять степное пространство между Доном и Волгою, где сидели воинственные рокасы. Отсюда и истекают все вышеизложенные притеснения роксалан готами, послужившие началом падения Готского царства. Всесильный Эрманарик ранен; он стар, слабеет; но славяне все еще боятся его, неповоротливы, разрозненны; у них нет предводителей; многие изгнаны, сотни лучших людей погибли мученической смертью. Зато работают их жрецы за всех, представляя соседям-гуннам возможность легкой победы над готами и аланами и обольстительную для гордых дикарей перспективу стать во главе славян и, освободив эту массу от ига, идти дальше и приобрести богатые степные пространства, невиданные кочевки. Вот побудительная причина движения гунн на запад.

Но что такое были гунны? О них дают нам понятие Приск, Марцеллин, Иорнанд, и каждый судит о них по-своему, на основании того, что слышал о них. Общего в этих суждениях нет ничего; одно разве впечатление страха выразилось в них, впечатление, общее всему Западу, сохранившему воспоминание об ужасных разрушениях, кровавых сечах и гибели множества людей. Там, где нации сталкиваются в борьбе, там не думают о цивилизации; война кормит войну; цель борьбы прежде всего победа; а что будет после, то скажет победитель. Запад не мог освоиться с роковым фактом разрушения и истребления всего, что он считал совершенным. Кроме своего он не видел, не слыхал и не признавал у других народов чего-либо хорошего. Выработавшись на преданиях и памятниках погибшей и поэтической Греции, на военной славе Рима, он дорожил всем греко-римским; ему были дороги даже такие имена, как Нерон и Каракалла. Мог ли этот Запад замечать то, что делается у варваров, в особенности неизвестного Востока? Мог ли он представить себе, что найдутся люди другого образа, других взглядов и понятий, которые предъявляют свои права на историческое существование и развитие; которые скажут ему: потеснись и дай нам место в истории? Нет, гордый римлянин именно и горд был сознанием, хотя не вполне основательным, только личного права создавать историю, цивилизацию и культуру. Поэтому и на появление гунн он не мог смотреть иначе, как на факт простой случайности, правда, страшный, но, во всяком случае, имеющий временный характер. На темном горизонте во время вечерней зари все кажется страшнее, необъятнее; воображение рисует чудовищные очертания фантастических страшилищ, двигающихся без определенного направления, и все-таки надвигающихся на вас, растущих, приближающихся к вам: ужас одолевает сердце робкого суеверия, и он готов в беспамятстве свалиться пред созданным им фантомом. Внимательный взгляд в темноту мог бы разрушить все страхи, но его-то и не хватает подавленному игрою воображения уму человека. Такими-то ужасными призраками представились Западу гунны, неожиданно на него нахлынувшие и так же быстро исчезнувшие. Понятно после этого, насколько должны были соответствовать действительности дошедшие до нас описания этого народа, составленные под впечатлением наведенного гуннами на Западную Европу страха. Мы уже назвали лиц, оставивших нам сообщения о гуннах: из них Аммиен Марцеллин жил во второй половине IV столетия, следовательно, в самую эпоху падения Остготского царства и появления гунн. Его объемистое сочинение, которое наполовину погибло, кончается 378 годом. Сам он не был свидетелем всего того, что происходило в древней Скифии, так как он бо_́льшую часть своей жизни провел в войнах в Малой Азии, в Галлии и долго жил при греческом дворе. Все, что им собрано и сказано, все почерпнуто из уст готов, которые массами бежали от гуннов в Мизию и к Константинополю. Так как весьма вероятно, что готы просили помощи у греков, то рассказы их о гуннах должны были быть рассчитаны на то, чтобы представить своих врагов в возможно более отталкивающем и ужасном виде. Передаваемые из уст в уста, эти рассказы в народном обращении легко могли получить легендарный характер; в особенности при общем убеждении в крепости Готского царства победители. Готов должны быть разрастись в нечто чудовищное. В самом деле: непобедимый до сих пор Эрманарик разбит и со стыда и отчаяния лишил себя жизни; а победоносный враг везде торжествует, везде гонит готов, освобождая подвластные им народы, водворяя новые порядки, преследуя христианство, восстановляя язычество. Что после этого думать? Как смотреть на эти нежданно явившиеся полчища? Не в самом ли деле они демоны?

Вот как Аммиен Марцеллин описывает гунн: их едва упоминают в летописях; они всегда были известны, как дикий народ, живший издавна около Азовского моря и спустившийся с берегов Ледовитого океана. Лицо их уродуется с малолетства; его татуируют, чтобы с корнем вырвать всякую растительность волос, отчего все гунны безбороды и походят на евнухов. Сложения они крепкого, коренастого, мускулисты, с большою головою. Особое развитие плеч и груди придает их стану какой-то сверхъестественный вид, похожий на животных, с такими же привычками и наклонностями. Гунны никогда не варят своей пищи, употребляя мясо, корни и травы, все в сыром виде; мясо всякого животного всегда сохраняется у них под седлом.

Относительно лица этих гунн мы заметим, что описание его взято, вероятно, с какого-нибудь выдающегося урода, который мог быть похож примерно на последнего казанского царя, облик которого подходит к описанию Амм. Марцеллина[271]. Известно также, что кочевой народ не кормится хлебом, он питается корнями и растениями, чем попало. Да и не кочевники только, а во все времена простонародье пользовалось разнообразными средствами питания, доставляемыми ему природою: различными растениями, корнями, которые употребляет с удовольствием. А мы, цивилизованные люди, разве пренебрегаем корнями, травами, зеленью и зельем? Что касается мяса, которое гунны имели при себе, то еще вопрос, возможно ли было хранить и перевозить его в то время иначе. И теперь кавалерия, в особенности казаки, делают на походе, в военное время, то же самое. Этот умный способ держать мясо во время переходов под седлом и телом, если и не изящно кулинарный, зато, по крайней мере, практичный, так как он размягчает мясо и делает его удобоваримым. Многое, что по описанию нам кажется странным, в действительности же оно бывает вовсе не так смешно и отвратительно. Желательно было бы знать, как поступили бы рейдисты на Западе во время продолжительного рейда? Далее Амм. Марцеллин говорит: у гунн нет ни домов, ни могил; они живут в лесах и горах. До_́лжно полагать, что такое указание относилось к их прежнему местожительству, так как по левую сторону Дона, в Диком Поле[272], никогда не было ни брянских, ни пермских лесов, а гор там почти нет.