Я кинулась бежать, но ноги не слушались, и я запиналась, как пьяная. Я приготовилась к еще одному выстрелу, но вместо него раздался скрип амортизатора — дядя Стив спрыгнул с кузова. Потом заревел мотор. Пытаться преследовать меня по песку на пикапе было бы глупо, но кто знает, что взбредет в голову разъяренному наркоману.

К счастью, рокот машины стал удаляться. Вероятно, здравый смысл — по крайней мере, на время — взял верх над жаждой мести: дядя сообразил, что ему необходима медицинская помощь. Я забралась на гребень следующей дюны и осмотрела окрестности. Оседающий хвост пыли показывал, в каком направлении удалялся пикап. Ноги у меня подкосились, и я упала на склон песчаного холма.

Я подстрелила дядю Стива. Случайно. Все произошло так быстро. Мне хотелось повернуть время вспять и все исправить, объяснить, что я не хотела причинить ему вред. Его искаженное криком лицо так и стояло у меня перед глазами.

Потом я заметила следы Леди Лил и опрокинула себе в рот воду из помятой фляги, чтобы прогнать панику. Ручейки крови высыхали на моей одежде и коже. Что могла, я вытерла руками, но от ворота футболки к правой стороне тела тянулось темное пятно, уже превратившееся в жесткую корку. Я попыталась сосредоточиться, наклонив голову и прислушавшись к шуму ветра. Хотя я сомневалась, что дядя Стив вернется, однако никогда не чувствовала себя такой беззащитной.

Некоторое время я двигалась по следам Леди Лил, идущим параллельно границе нашего ранчо, а затем отклонившимся на восток в пустыню. Страусы бегают быстро, но только на короткие расстояния, и вот шаги уже стали ближе друг к другу — Леди Лил замедляла ход. На гребне я отдохнула и выпила еще немного воды. Солнце жарило нестерпимо. В такой пустыне нет тенистых оазисов. К креозотовому кусту просеменила ящерица, остановилась, замерев на месте, и исчезла в маленьком отверстии в песке.

Вспомнив, что невольно покалечила дядю Стива, я прибавила скорость. Издалека невысокие дюны однообразного бледного цвета кажутся плоским ландшафтом, но один километр на карте приравнивается к трем, когда идешь по ним пешком, постоянно поднимаясь и спускаясь. Колеи, оставленные внедорожниками, пересекали местность во всех направлениях.

Использованные ружейные патроны и пустые пивные банки, обесцвеченные солнцем до серого оттенка, говорили о том, что подростки из неблагополучных семей проводили буйные ночи в единственном месте, где шериф не мог взять их на цугундер. Возможно, те же самые негодяи похитили из моего пикапа конвертер и витаминные добавки.

Еще одна ящерица шмыгнула у меня под ногами, и я вздрогнула. В висках застучало — явственный признак обезвоживания. Я сделала маленький глоток из почти пустой фляги. Не хотелось оставлять в пустыне Леди Лил, но ничего не попишешь: запасы воды иссякают, да и необходимо позвонить шерифу: если этого не сделать, я отдам себя на милость дяди Стива. По поводу огнестрельной раны будет проводиться официальное разбирательство, и нельзя допустить, чтобы дядя Стив распространял наглое вранье о том, как я на него напала.

К счастью, я нашла Леди Лил за следующим гребнем, неподвижную и неотрывно глядящую на далекие горы. Привязанная к ее шее веревка болталась в песке.

— Ладно, девочка, — тихо пробормотала я, не желая снова напугать страусиху, а то, чего доброго, она опять сбежит, — утро выдалось тяжелое, я знаю. — Я протянула руку и погладила ее по шее так же, как всегда делала бабушка Хелен. Леди Лил дважды моргнула. — Пойдем домой.

Она склонила голову и понюхала мою ладонь. Я осторожно осмотрела то место, куда дядя Стив ударил ее: кожа распухла и покраснела. Я положила руку ей на спину и бережно повела птицу в направлении ранчо. Несмотря на жару, мы шли размеренным шагом. Я допила последние капли воды и потерла виски. Крик дяди Стива эхом отражался в моей голове. Такой страшный вопль я слышала только однажды, в десять лет.

Когда мы с мамой жили у ее бойфренда в Восточном Окленде, там произошел случай со стрельбой из проезжающей машины. Помню, как возле соседского дома собралась толпа и мы все смотрели на отчетливые, похожие на паутину следы пуль на оконном стекле и слушали шепот: «мальчик», «пуля в голове». Женщина в доме беспрестанно кричала, совсем как дядя Стив. Этот вопль как ножом резал по сердцу.

Вечером я не могла заснуть и пошла искать маму. Она курила на лестничной площадке, уставившись на пути скоростной железнодорожной магистрали, подходившей так близко к жилому кварталу, что можно было разглядеть лица людей в пролетающих мимо поездах. На дреды, тогда еще совсем короткие, падал из окна кухни позади нее свет, а лицо находилось в тени. Я пожаловалась, что не спится, она прижала меня к себе, и я ощутила острый запах белого вина из коробки, которое мама пила каждый вечер. «Не боись, куколка, — невнятно произнесла она. — Снаряд дважды в одну воронку не падает».

Хотелось ей верить, но даже в десять лет я понимала, что никакие космические правила не ограничивают количество несчастий на земле. Мне даже казалось, что беды приносят новые беды.

По мере моего взросления эти подозрения подтверждались. Случаи с погибшими маленькими мальчиками приводили к новым эпизодам со стрельбой, оставлявшим еще больше дырок в окнах. Мамы слишком много пили и теряли работу, отчего пьянствовали уже совсем по-черному. Трагедии и драмы разыгрывались постоянно, и чем ближе ты находился к эпицентру, тем больше убеждался, что еще худшие напасти движутся в твою сторону.

Бредя домой после стычки с дядей Стивом, я не особенно ждала встречи с мамой. У меня не было сил заботиться о том, как она себя чувствует и что помнит о вчерашнем вечере. Я перепачкалась в крови, смертельно устала и мучилась от чудовищной жажды. Пока главное — добраться до ранчо.

Шла я, однако, все медленнее. Солнце нещадно пекло спину через тонкую ткань футболки, язык распух. Чтобы сохранить в организме как можно больше влаги, я сосредоточилась на дыхании через нос. С птицей в поводу я пробиралась через кусты шалфея, пока наконец вдали не показались мои владения.

С такого расстояния я не различала проволоки, натянутой между деревянными столбами ограды загона, и создавалось впечатление, что птицы собрались там по своей воле, например привлеченные тенистым оазисом под ореховым деревом. Большой красный амбар приветливо манил к себе. Выцветший бледно-голубой дом представлялся маленьким кусочком неба, упавшим в пустыню. Я мысленно сделала фотографию, засунула ее в дальний уголок памяти и ускорила шаг, мечтая об огромном стакане воды.

Когда мы подошли к загону, я проводила Леди Лил к сородичам. Она прошагала прямо к элеватору и в ожидании еды клюнула пустую кормушку. Утром в суматохе я забыла покормить птиц.

Превозмогая вызванную обезвоживанием головную боль, которая глодала мой череп, я поспешила отодвинуть заслонку элеватора. Звук сыплющихся в кормушку зерен стал пилить мне мозг. Мне не терпелось войти в дом, напиться воды и позвонить шерифу, но, наблюдая, как стая поглощает запоздалый завтрак, я в первый раз задумалась, что именно буду говорить.

Конечно, произошел несчастный случай. Я не собиралась стрелять в дядю. Ружье с собой я взяла только для устрашения злоумышленника, но, когда он приблизился ко мне, все совершилось как-то само собой. Я потерла голову там, где он схватил меня за волосы. Это была самооборона. Можно ли одновременно утверждать, что это несчастный случай и самооборона? Однако я понимала: что бы я ни сказала, меня наверняка арестуют. И что тогда?

Кто будет заботиться о страусах? Они не переживут и двух дней в загоне без еды и питья, тем более в середине июля. Если птиц не кормить, они станут вести себя агрессивно, и тогда у меня на руках окажется целый ворох других проблем.

Вдруг в глазах у меня все покосилось и потемнело, и мне пришлось ухватиться за крепкую деревянную ножку элеватора. Я заморгала, чтобы зрение прояснилось, и побрела из загона в дом. Даже в полуслепом состоянии я заметила, что гнезда оставались пустыми.