Из-за ее пренебрежительного тона я тут же начала защищаться:

— Членом группы по тушению пожаров.

— Это что еще за фигня?

Я ощетинилась. Я и забыла, какой грубой может быть мама, как она презрительно относится к любому мнению, не совпадающему с ее собственным. Она не выносила работу, тем более тяжелую. Для нее это было только неизбежное неудобство, способ перебиться до тех пор, пока не подвернется что-то получше, например тип с пивным животом и сексистским чувством юмора.

— Работа по договору. Я буду выезжать в командировки, тушить пожары, помогать в исследованиях. А тебе-то что за дело?

— Эй, полегче, кукла. Я просто спросила.

— С каких пор тебе это интересно?

— Ты несправедлива. — Она подковырнула край этикетки на бутылке пива.

— За одиннадцать лет ты ни разу не приехала посмотреть, как мы тут живем и…

— Я звонила, — возмущенно возразила она.

— Да, чтобы сообщить свое новое место жительства. А о нас ты когда-нибудь спрашивала? А теперь являешься и делаешь вид, что тебя заботит мое будущее.

— Прости, что опоздала. Моя машина сломалась. Что ты хочешь от меня услышать?

Что еще она могла сказать?

Мама заметила урну на стеллаже.

— Это…

Я кивнула.

Она поставила бутылку, взяла с полки урну и подержала ее на вытянутых руках.

— Такая маленькая.

Зачем только я хотела, чтобы мама приехала? Разумеется, на ее любовь я не рассчитывала, но, видимо, надеялась, что за столько лет она изменилась. Вот ведь дура.

Я вздохнула и встала.

— Пойду спать.

Она вернула урну на полку.

— Брось, я ведь только приехала. — Но возбуждение от возвращения домой уже явно выветрилось, и из-за беспечного фасада показался усталый пьяница. — Давай дерябнем, — предложила она, размахивая полупустой бутылкой.

— Уже три часа ночи, — сказала я, — а мне утром рано вставать.

— Ну не ломайся, ты же продаешь ранчо. Забей на все хоть на один день.

— Так дела не делаются, мама.

Управлять ранчо — не то же самое, что разливать напитки в баре, — я не могла просто не выйти на работу. Живые существа зависели от меня, а подменить меня было некому.

— Ну и черт с тобой, — ответила она, одним махом приканчивая бутылку. — Поможешь мне устроиться? — Она поплелась к своим сумкам, оставленным Девоном у лестницы.

— Можешь лечь в старой комнате тети Кристины. — Тетя много лет назад забрала свои вещи и на всякий случай аккуратно застелила односпальную кровать свежим бельем. Теперь эту комнату можно было считать гостевой, но я не помню, чтобы мы когда-нибудь принимали гостей с ночевкой.

— Идет. Почему бы нет? — Мама взглянула на стоявшие у ее ног огромные дорожные сумки. — Поможешь?

Я подумывала предложить ей самой тащить свои баулы наверх, но побоялась, что она в таком пьяном виде может упасть с лестницы, а потому схватила одну сумку. Мама взяла другую и пошла за мной вверх по ступеням, а затем по площадке. Проходя мимо открытой двери своей комнаты, я посмотрела через плечо — заглянет ли она туда, интересно ли ей, как изменилась ее детская? — но мама плелась за мной, не озираясь по сторонам.

В тетиной спальне я поставила сумку в угол около окна. Мама свою бросила прямо посреди комнаты, и она приземлилась с тяжелым стуком. Мама шлепнулась на кровать лицом вниз и перекатилась, чтобы послать мне пьяную улыбку.

— Порядок, — сказала она. — Мерси, куколка. — Она закрыла глаза, и я подумала, что мама отрубилась, но она вдруг снова улыбнулась, борясь с опьянением и усталостью. — Ах, куколка, ты действительно выросла.

Да, я выросла. Она пропустила все годы моего взросления, и я не знала, какие теперь между нами должны быть отношения. Не верилось, что после стольких лет она сейчас лежала на этой кровати. Странно, что человек полжизни может находиться вдали от тебя и все-таки быть настолько тебе знакомым.

Мама пробормотала что-то несвязное и натянула на себя покрывало. Присев, чтобы расстегнуть ей сапоги, я снова почувствовала себя тринадцатилетней девочкой.

— Спокойной ночи, — произнесла я и ушла, закрыв за собой дверь.

Через несколько часов я проснулась от трезвона будильника. Бледный свет окрасил мое окно в сине-алюминиевый оттенок. Заплетаясь ногами, я спустилась в кухню сварить кофе и нашла на столе пустую бутылку из-под пива. Если память мне не изменяет, спать мама будет как минимум до полудня, но я не знала, чего ожидать, когда она проснется. Если она думает, что я буду перекраивать свою жизнь, чтобы развлекать блудную мать, то ее ждет горькое разочарование. Мне нужно починить пикап и поехать в магазин за пищевыми добавками. Все еще не верилось, что какому-то придурку пришло в голову их умыкнуть. Конвертер я еще могла понять — это хотя бы полезная вещь, — но кража мешков с птичьими витаминами представлялась откровенной глупостью.

Если Мэтт не появится, чтобы заменить шариковый шарнир, придется звонить Рубену и умолять его о помощи. Мне было все равно, какую он назначил цену, — машина мне необходима, чтобы отправиться в магазин. Я очень переживала из-за того, что задумала мошенничество, но знала, что тревога ослабнет, как только я положу в инкубатор свежие яйца.

Стрелка круглого термометра на стене амбара добралась до вершины циферблата и постепенно сползала вниз справа, показывая уже чуть больше тридцати двух градусов. Когда сетчатая дверь захлопнулась, я ожидала увидеть, как Леди Лил, высоко вскинув крылья, с радостью спешит ко мне, приглядываясь, не пришла ли со мной ее любимая хозяйка. Со дня смерти бабушки она каждое утро бежала навстречу, трепеща крыльями, и всякий раз я замечала, как птица сникала, увидев меня одну. Сегодня я испытала разочарование оттого, что страусиха сдалась, но могла это понять: даже я стала привыкать к отсутствию бабушки. Я допила кофе, наслаждаясь предутренним светом и нежным запахом креозотовых кустов.

Открывая калитку, чтобы войти в загон и накормить птиц завтраком, я увидела следы, уходящие от ограды по проторенной дорожке. Присмотревшись, я легко различила отпечатки страусиных ног с двумя пальцами, а рядом с ними более отчетливые следы тяжелых ковбойских сапог, примерно в три раза больше моих. Дождь, прошедший в день поминок по бабушке Хелен, сделал песок гладким, как казарменное одеяло, и протоптанные мной во время ежедневных обходов ранчо тропинки между домом, амбаром и загоном выделялись очень явно. Но эти следы уходили в пустыню и имели четкие края — они были проложены недавно.

Я осмотрела все ранчо в поисках Абигейл. Птичьи следы могли принадлежать ей, но она устроилась у восточной стенки амбара, нежась в лучах солнца. И даже если она ходила мимо амбара в пустыню, это не объясняло отпечатков незнакомых сапог.

Я поспешила на крыльцо, чтобы получить выгодную точку обзора, и быстро пересчитала страусов по головам. Сто сорок один. Думая, что ошиблась, я еще раз произвела подсчет, но одной птицы по-прежнему не хватало. Внезапно я вспомнила, что Леди Лил не вышла встречать меня утром, и, сопоставив факты, забеспокоилась. Подбежав к забору, я начала осматривать всех самок с опереньем пыльного цвета в поисках проплешины на левом бедре, но Леди Лил среди них не было. Она пропала.

Ерунда какая-то. Зачем кому-то похищать взрослого страуса? Это ведь не курица, которую можно ощипать и сварить на ужин. Такая птица весит почти сто сорок килограммов. Гнездящуюся пару можно продать в зоопарк или на ранчо за десять тысяч долларов, но поодиночке страусов не покупают. Кражи были настолько нетипичны для будней страусовой фермы, что мы никогда не принимали никаких мер предосторожности против воров — не ставили ни замков на воротах загона, ни высокого забора по периметру. Удаленное местоположение ранчо и непокладистый характер птиц в достаточной мере гарантировали безопасность. И все же следы ясно свидетельствовали об обратном: Леди Лил похитили.

Нужно ее вернуть. Помчавшись в дом за флягой с водой, я думала только об этом. Следы довольно четкие. Я могу догнать по ним свою птицу и привести ее домой. Только на границе ранчо мне пришло в голову, что в конце пути я найду не только Леди Лил. Неизвестно, как поведет себя вор, увидев меня.