Разделит горести мои со мною?

Найду ль того, кто повторит мой стон,

Поняв, что я разлукой потрясен?

Луна — свидетельница: я, стеная,

Лишь потому страдаю, что земная

Не хочет на меня смотреть луна,

А страстью к ней душа рассечена.

О, мог ли я предугадать заране,

Что стану жертвою таких страданий?

Пришла судьба, исполненная зла,

Неведомого яду мне дала,

Но гибнет без сочувствия и славы

Отведавший неведомой отравы!»

Тот, горестно рыдающий, затих,

Едва он произнес последний стих.

Той песни вдруг погас огонь высокий —

Иль умер тот, кто создал эти строки?

МУТАМИР НЕДОУМЕВАЕТ, КТО ЖЕ БЫЛ ТОТ СТЕНАВШИЙ, И СОЖАЛЕЕТ, ЧТО НЕ ПОШЕЛ НА ЕГО ГОЛОС

Когда вельможа понял, что тяжка

Неведомого голоса тоска,

Он стал раскаиваться, что участья

Не выказал познавшему злосчастья:

«Мне жаль страдальца — но кого мне жаль?

Печаль терзается — но чья печаль?

То человек, рыдая, жаждет встречи,

Иль это пери голос человечий?

Зачем я не откликнулся на зов

Того, кто плачет, чей удел суров?

Зачем не разорвал я полог тайны,

Услышав голос тот необычайный,

Не поспешил, сквозь темную листву,

На помощь плачущему существу?»

У Мутамира сердце раскололось,

И снова он услышал грустный голос,

Как будто чанг исполненную слез

Газель пронзительную произнес, —

Газель, в которой страсть и упоенье,

Газель, в которой власть и опьяненье.

То это — о возлюбленной рассказ,

О прелести ее волшебных глаз,

То — повесть о почтительном влюбленном,

Своей приниженностью просветленном,

То — жалоба, что слишком ночь длинна,

Что муками душа истомлена,

То — песня о смирении разлуки,

О горе и горении разлуки.

МУТАМИР ИДЕТ НА ГОЛОС НЕИЗВЕСТНОГО И НАХОДИТ УЯННУ

Решил вельможа, услыхав газель,

Что страждущий — недалеко отсель.

Пошел он средь вечернего затишья

На голос, что сейчас пропел двустишья, —

Увидел: юноша, красиволик

И строен, скорбной головой поник.

Стан — пальма финиковая Медины,

Ланиты — Мекки чистые жасмины,

Уста — багряный йеменский агат,

Что сахаром египетским богат.

На белизне ланит пушок невинный,

Как гиацинт, украсивший жасмины.

Сияющее в сумраке чело,

Как славное сирийское стекло.

Над верхнею губой полоска тмится,

Как тутия, что к сахару стремится.

Полоски слез на двух его щеках

Напоминают нам о двух строках,

Что кистью начертал своей чудесной

На солнечном лице писец небесный.

Приветствие вельможа произнес,

Затем он задал юноше вопрос:

«О ты, чей лик украсил наше время,

Поведай, каковы твой род и племя?

Как в племени зовешься ты своем,

Скажи, каким охвачен ты огнем?

Ты почему так жалобно стенаешь,

Столь грустные газели сочиняешь?»

А тот: «Ансары — корень мой и род.

Уяйной мой отец меня зовет.

А если хочешь ты узнать причину

Моих рыданий и мою кручину,

То, если не торопишься сейчас,

Присядь и долгий выслушай рассказ».

УЯЙНА РАССКАЗЫВАЕТ МУТАМИРУ О СЕВЕ

«Однажды, вседержителю покорный,

К мечети я направился соборной,

И, к Мекке обратив лицо и взгляд,

Исполнил я молитвенный обряд.

Когда воздал я господу хваленье

И подошло к концу мое моленье,

Присел и оглянулся я вокруг,

И женщин несколько увидел вдруг,

И понял я, что богомолки эти

К соборной направляются мечети.

Иль то газели шли на водопой

Неспешною и легкою стопой?

Одна из них казалась всех стройнее,

И поступью, и томностью нежнее,

Все — словно звезды, а она — луна,

Все — просто люди, гурия — она.

Ее краса — отрада для влюбленных,

Ее коса — тенета для плененных.

Красавица отстала от подруг,

Приблизившись ко мне, сказала вдруг-

«Уяйна, хочешь ли соединиться

С той, кто к тебе, влюбленная, стремится,

С той, кто мечтает тайно о тебе,

С той, кто грустит, Уяйна, о тебе?»

Как дым, исчезла с этими словами, —