В ужасающей беззащитности лондонской жизни, люди стремятся как-то связаться друг с другом, точно на плоту, увлекаемом бурной рекой. То ли с помощью какого-нибудь восклицания, добродушной улыбки или любезного слова. Тщетно пытаются они остановить эту реку, как не в силах задержать поезд те двое, что не выпускают друг друга из объятий, расставаясь на перроне. Вот и его какие-то незримые узы связывают теперь с молодой женщиной, которая каждое утро моет лестницу перед входом в лавку. За два с половиной фунта в неделю. «Nice day, Mary!»^[12], — говорит он ей, когда нет дождя. Когда идет дождь, она неизменно обращается к нему: «A good old English day, Mister Sheepin!»^[13] — и в голосе ее слышится желание сказать ему еще что-то приятное, хорошее, нежное. Его жена слушает мужа и невольно смеется.

ОБЕД В ЛОНДОНЕ

В полдень, точнее в половине первого, все работники лавки расходятся на обед, нисколько, впрочем, не похожий на обед в полном смысле этого слова. Это иллюзия обеда. В обеденное время тут не увидишь, как в Париже, работягу с батоном под мышкой, колбасой и бутылкой вина. Не принято здесь, как в Милане, неторопливо съесть в какой-нибудь подворотне кастрюльку лапши. Работающий люд, если говорить о мужчинах, стремится проглотить побыстрее немного рыбы с жареным картофелем и завалиться, руки в брюки, в пивной бар.

Женщины по большей части пьют чай с пирожными, окрашенными в красный, голубой или зеленый цвет, съедая при этом лист салата или небольшой разрезанный пополам помидор. Потом следует мороженое в бумажном стаканчике. Главное для них поскорее со всем этим покончить — Зуки утверждает, что точно так же происходит с ним и в постели, а уж он досконально изучил нравы этих англичанок — и тотчас же снова намазать губы помадой. Вот вам и весь обед. Здесь не придается еде никакого значения. Едят в основном во время отпуска.

Поскольку Надя неодобрительно относится к его скабрезным замечаниям, он говорит, что хотел ей сказать лишь о том, что теперь ему предстоит, как и всем остальным, из года в год обедать без компании. Надя в их краях не бывает. Правда, в Милл-Хилле он тоже был один, однако он надеялся, что, поступив на работу, если уж он лишен возможности обедать с ней, обретет, по крайней мере, возможность делить свою трапезу с веселым и приятным обществом, как бывало в России. Он мечтал иметь знакомых и приятелей, как это водится среди людей. Однако это была напрасные мечты. Вначале ему казалось, его надежды сбудутся. Он почти со всеми по одному разу пообедал. Ему показывали ближайшие чайные и ресторанчики. Но в конце обеда сотрапезники его неизменно исчезали, растворяясь как в тумане.

Он для них чужой.

И не потому, что иностранец, а потому что неимущий. Между тем у каждого из них все же где-то есть какое-то пристанище. В Лондоне боятся бедности хуже чумы. Но, по его наблюдениям, во время обеденного перерыва в Лондоне бродит множество таких неприкаянных, как он. С отсутствующим видом блуждают они по улицам, жестикулируя и разговаривая с собой на ходу. Иные бранятся. Другие декламируют стихи. Или бубнят себе что-то под нос, безмолвно шевеля губами, и непонятно, с кем сводят счеты — ведь вокруг ни души, ни впереди, ни сзади. Только он один. Иной раз в глазах у этих несчастных стоят слезы, а порой улыбка безумца сияет на их лицах. (В Лондоне тихим и безопасным сумасшедшим разрешается выходить из больницы. Они скитаются по улицам и что-то бормочут, однако люди равнодушно проходят мимо.)

Но самая комичная картина, которую здесь часто можно наблюдать, это лондонские нищие в гротесково-роскошном облачении, подобранном ими на свалке. Порой эти выброшенные богачами предметы бывают почти совсем не ношенными. В таком наряде нищего можно принять то ли за лорда, то ли за клоуна. По дороге к музею кто-то из них протягивает ему жухлый цветок, кто-то лекарственные травы, розмарин или куколку на палочке, у которой с помощью веревки задирается юбочка. Кое-кто играет на скрипке. Женщины дерзко ему улыбаются. Одинок он не потому, что иностранец — иностранец, если он с деньгами, нигде в мире не может быть принят лучше, чем в Лондоне. Все так и увиваются вокруг него. В то же время нет такого города на свете, который был бы столь каменно-безразличен к тому, кто беден и несчастен. (Недаром его жители в течение ста лет высыпали на улицу, чтобы поглазеть на публичные казни преступников, приговоренных к виселице.)

Жена берет его за руку: надо непременно что-то сделать, чтобы найти ему компанию. Почему бы ему не попробовать снова вернуться в общество русских эмигрантов? Она попросит графиню Панову помочь ему наладить с ними связи.

Он не может находиться с ними за одним столом. Он по натуре человек военный. А эти люди по сию пору смакуют прежние обеды, которые им подавали при царском дворе. И требуют икры. Они буквально не могут сесть за стол, чтобы не заговорить об икре. А ему давно уже совершенно безразлично, что он ест.

Между прочим, он попробовал пообедать и с Пэтси. Вначале это показалось ему вполне приятным. Пэтси была оживлена. Однако довольно скоро выяснилось, насколько она груба и невоздержанна на язык, а ест при этом безобразно. Она сообщила ему, что с наступлением определенного возраста (когда уже мало вероятности забеременеть) она предпочитает не тратить времени понапрасну. Пусть он не заговаривает ей зубы, а приходит к ней домой. Она живет в пригороде, там у нее очень красиво. Он вспомнил, что одному мемуаристу по фамилии Пипс — когда-то он его читал — этот пригород и в самом деле показался райским уголком. Репнин решил было, что Пэтси зовет его в гости, и внутренне над этим посмеялся. Однако вскоре она ясно дала понять, о каком визите идет речь. У нее у самой есть деньги, и ей вовсе без надобности, чтобы кто-то кормил ее обедом. Ей нужен мужчина, чтоб он без лишних разговоров приезжал к ней всякий раз, когда она его захочет к себе пригласить. Впрочем, он, по слухам, женат, так какого черта он потащил ее обедать? Репнин онемел от этих слов. Она расхохоталась. В этой женщине не было ничего общего с той Пэтси, которую он знал по работе. Теперь она ему приносит почту с видом величественного представителя Империи. А вечером кричит, чтоб он передал привет супруге. Но все-таки она ему успела шепнуть — зря, мол, он отказался от своих намерений. Напрасно испугался.

И он все это безмолвно стерпел?

Запретил ей приносить почту. Больше она не спускается к нему в подвал. Но какие у него могут быть мстительные планы? Ее скоро и так уволят. Он об этом уже предупрежден, так зачем же еще он со своей стороны будет добавлять ей неприятности? Она улыбается, когда видит его. И говорит, словно сквозь слезы: Cheerio!

И Сандра улыбается ему, когда они закрывают магазин. Она его спросила, где он обедал вчера. Он ответил — с Зуки. При всем его желании он не может пригласить на обед эту молоденькую девчушку. Его никто бы не понял из сотрудников.

Ну, а мисс Мун? Почему он о ней ничего не говорит?

Она права, он бы с удовольствием пообедал с мисс Мун. В этом не было бы ничего неудобного. Он бы этого не стал скрывать и от жены. Иной раз она спускается к ним в подвал, навестить Зуки — он ей приносит мороженое, а порой и на мандолине играет. С каким изяществом поглощает мороженое эта красивая девушка. Просто наслаждение смотреть, как она ест. (Она похожа на один портрет из музея и, сознавая это, старается придерживаться в своих туалетах тех же тонов.)

Жена его вспыхнула до корней волос. Могла ли она ожидать, чем грозило ей его устройство в Лондоне на работу? Чтобы ему хотелось обедать в обществе мисс Мун? Что же мешает ему пригласить ее вместе пообедать?

Репнин рассмеялся: он просто хотел бы иметь за обедом компанию, совсем не обязательно, чтобы это была именно мисс Мун. Будь эта красивая девушка, которая моложе его на тридцать лет, дочерью кого-то из русских эмигрантов, кого-то из его друзей или ученицей из школы верховой езды в Милл-Хилле, для него было бы совершенно естественно повести ее с собой обедать, поскольку Надя все равно не может составить ему компанию. Но мисс Мун он все же не позвал бы. Для нее непременным условием совместного обеда было бы посещение ресторана «Риц». Она не забывает о его аристократическом происхождении.