— Кто, кто?

— Вы что, забыли? Она вам предлагала переселиться к ней в дом.

— Такая маленькая, с зонтиком? Основательница дамского благотворительного общества?

— Та самая, она дает на чай таксисту три пенса. Ордынский назвал ее воробьиным пугалом, которое ставят у нас посреди житного поля.

— Это замечательная женщина. Прекрасная мать.

— Возможно. Но по виду не скажешь. Она сама нам призналась, эта duchess, что не является дочерью лорда, а раньше была танцовщицей. На чай она дает три пенса.

— Экономная. Но насчет трех пенсов на чай, так это не совсем точно. Может быть, когда-то раньше так и было. Но теперь она дает шесть пенсов, мне это доподлинно известно, sixpence. В Англии не осталось тех прежних скупых аристократок, они существуют только в сказках. Это прекрасная и очень умная женщина. Откуда вы взяли, будто она похожа на воробьиное пугало? Когда в Англии вообще никаких воробьиных пугал нет.

— Зато есть вороньи. Скекро.

— Как ты сказал?

— Scarecrow.

— Ладно, пусть будет так. На заседаниях эта дама часто журит нас за чересчур роскошный вид. А у нас, к сожалению, ничего другого нет, кроме того, что мы успели впопыхах захватить с собой из Парижа, когда уезжали из-под носа у немцев. Зачем она нас оскорбляет?

— Она не оскорбляет нас. В Англии считается признаком хорошего тона приходить обтрепанным на заседания благотворительного общества. А не так, как было принято одеваться в нашем кругу, во времена всемирных выставок в Париже, когда наших посылали сюда из Царского Села. Похоже, она все же из потомственных аристократок. Впрочем, в семье английских лордов танцовщицы не такая уж редкость, в нынешнем поколении — это мать или дочь, а в прошлом — жена. Да, собственно, что тут такого позорного — плясать полуголой на сцене? Знаете, как французы говорят: каждая женщина таит в сердце пристрастие к авантюрам! Toute femme parte dans son cœur le goût de l’aventure!

И хотя это было одно из обычных изречений ее мужа, сегодня эта фраза пронзила ее, как стрела. Вдруг ей показалось, что он тем самым обнаружил свое презрение к женщинам, которого раньше она не замечала. И хотя ей от этого было перед самой собой неловко, но у нее мелькнула и еще одна стыдливая мысль: в последнее время, с тех пор как началась эта страшная зима, в их браке замечалось что-то неладное. Они по-прежнему нежны и внимательны друг к другу — после двадцати шести лет супружества, однако любовь их в последние месяцы как будто бы была не так прекрасна, как до этой холодной зимы. Возможно ли, чтобы с потерей места в здешней школе верховой езды, нехваткой денег и плохим питанием в нем начали умирать чувства, которые связывали их столько лет? Нет, это невозможно, утешала она себя. Этого не может быть. И вся заливалась краской от этих мыслей.

— С некоторых пор у тебя сложилось какое-то странное мнение о женщинах, Николай.

— Нет у меня никакого странного мнения о женщинах. Я хотел лишь сказать, эта duchess — точно так же, впрочем, как и бывший глава английского правительства, незадолго до начала этой войны приветствовала сжатым кулаком парад республиканских соединений в Мадриде. Сейчас она расселяет поляков генерала Андерса в Шотландии и женит их на англичанках. В последнее время все активнее поддерживает террористическую организацию Сурина. Вы должны быть ей благодарны за то, что она заботится о вас, женах царских офицеров. Теперь и до нас дошла очередь.

— Почему ты не говоришь, что она тебе пишет, Николай? Скажи, что она тебе пишет?

— Она хотела бы меня поддержать. Поскольку я лишился места, как она слышала, и мы с тобой оказались в тяжелом положении. Она может дать мне подработать. Для этого я должен приходить к ней дважды в неделю и наклеивать марки на ее корреспонденцию. За это она может предложить мне, к сожалению, всего лишь два фунта в неделю. Но и это, к сожалению, временно.

Жена слушала, глядя на него широко раскрытыми глазами, — постепенно они становились огромными, зелеными глазами тигрицы, какими их рисуют дети. В этот миг они были необыкновенно хороши. Из них исчезла вся былая доброта.

— Как, она предлагает тебе два фунта в неделю? И чтобы ты наклеивал марки на конверты? И это после всех ее обещаний? И это все, на что мы можем рассчитывать, после того как мы всего лишились? Или у нее совсем нет совести, у этой аристократки? Неужели ты не достоин лучшей участи? Чтобы сын русского дипломата, юнкер — и отправлял ее писульки? Да любая муниципальная голь получает в Лондоне больше!

— Почему ты плачешь? Англичане не виноваты в том, что война превратила нас в голь. К тому же мы и голь-то не в своей стране, а в чужих краях. Нас Лондон не считает своей муниципальной голью.

— Неужели им не стыдно? Совести у них нет.

— Совесть здесь ни при чем. Англичане делают все от них зависящее. Война дорого им обошлась. И патронессу не в чем винить. В Лондоне полно перемещенных лиц. С ними у нее хлопот хватает. К тому же ты знаешь, какие скаредные шотландцы. Знаешь известную байку, как шотландец пустился в свадебное путешествие? После свадьбы шотландец отправился в Лондон, а молодую супругу оставил в Шотландии. Знакомый встречает его на вокзале в недоумении: отчего он не взял с собой в свадебное путешествие жену? На что шотландец ему отвечает: она, мол, в Лондоне уже была.

— Ах, прекрати свои глупые шутки. Мне сейчас не до смеха. Они ничего для нас не сделают, в этом нет никакого сомнения. Ты бы заработал больше, если бы пошел подметать улицы в Лондоне.

— Это невозможно, darling. Царским офицерам не пристало выходить с метлой на лондонские улицы. Это неприлично. Нельзя давать пищу для анекдотов.

— Ты должен обратиться к Андрееву. Говорят, великий князь поддерживает Андреева.

— Великий князь, Надя, сейчас в Монте-Карло. Не стану я обращаться к Андрееву.

— Но на мои куклы и на два фунта в неделю жить невозможно. Почему ты не сказал ей, мы были их союзниками во время войны?

— Мы не были в войну союзниками, Надя. Но если бы и были, англичане с присущей им мудростью по окончании войны меняют союзников. Как в кадрили. Помнишь, как Сурин распоряжался в кадрили: chaîne anglaise^[7]. Пары меняются партнерами!

— Ах, пожалуйста, перестань! Я не могу тебя слушать. Эта дама обходит бывших думских старцев, которые, как и твой отец, были англофилами. Уговаривает их не впадать в отчаяние. Может быть, в Лондоне им как раз и повезет. Может быть, счастье ждет их за углом. Round the corner. А уходя, оставляет им за дверью банку консервов и пачку сигарет. Пакетик супа. А они целуют ей руку. Почему они не протестуют? Почему не накричат на нее?

— Что они могут, эти старцы? Приходится расплачиваться за прошлые грехи. К тому же англичане неизменно выражают им самое искреннее сочувствие.

— Почему бы и тебе тогда не согласиться лепить марки на конвертах?

— А потому, darling, что за эти два фунта я должен был бы еще и петь в вестминстерском хоре.

— В вестминстерском хоре?

— Ну да, я должен был бы читать там лекцию о Сталине, который не разрешает малым детям молиться Богу перед отходом ко сну. Леди Мэри требует от всех своих вассалов, чтобы они выступали в Вестминстере. А я этого не желаю. Я люблю Шотландию, но в хоре петь с рождения не приспособлен. Мне приходилось видеть парадное шествие афинских воинов. Это было так красиво, когда они шагали в своих белых штанишках по городу, залитому солнцем. Еще красивей парадное шествие шотландцев в их юбочках. Они такие огромные. Проходят и растворяются, как привидения в тумане. Я по сю пору слышу звуки волынки перед дворцом Holyrood. Я отправился туда осмотреть памятник шотландцам, павшим в первой мировой войне. Я тоже участвовал в той войне. Все, кто участвовал в той войне, мне братья. Но лепить марки на английские конверты я не буду. Не желаю я этим заниматься.

— Что же вы ей ответите?

— Ничего. Это и будет мой ответ.