Консьержка сидела на месте и без особого интереса подняла голову, услышав шум спускающегося лифта. Это была та же перезрелая и безвкусно одетая мадам, посещавшая гадалку. И, судя по лицу, судьба не сулила ей в ближайшем будущем встречи ни с каким, пусть даже занюханным королём. Уж больно несчастный вид… Она даже не посмотрела в сторону консьержки, которая, впрочем, только пожала плечами. Не надо быть дурой и доверяться гаданию. И не придётся ходить с видом, как будто по ошибке выпила касторки, и она вот-вот начнёт действовать.
А потом завертелась вся эта кутерьма с убийством, и посещение Вэвэ напрочь вылетело у консьержки из головы. И вспомнила она про неё только во время визита Клёпы, который нагнал на неё такого страху. А стресс у некоторых, знаете ли, способствует обострению мыслительных способностей. И покойная Жанна Альбертовна неожиданно задала себе вопрос: а действительно ли та посетительница непричастна к убийству? Уж больно совпадало время её визита и гибели Колибри. Консьержка не думала, что Вэвэ может быть преступницей, она скорее подозревала её в том, что та была свидетельницей, скрывающей информацию. А на информацию всегда можно найти покупателя. Особенно в деле об убийстве. Взять хотя бы того неприятного молодого человека или же солидного господина, приходившего к Евгению. Или даже Скрепкина. У них у всех, как выяснилось, был свой интерес найти преступника.
И консьержка пошла к гадалке. Но не чтобы раскинуть карты. А так, по-свойски. Ведь, в конце концов, она первая встречала её клиентов и звонила предупредить, если посетитель казался ей подозрительным. Так почему бы той не рассказать поподробнее о её визитёрше?
А у гадалки было в тот день хорошее настроение. То ли чакры открылись. То ли душа ушла в астрал. Или вышла. И она доброжелательно приняла Жанну Альбертовну. Но удивила её сообщением, что та женщина была у неё совсем недолго и ушла недовольная, несмотря на вполне перспективный карточный расклад. Более того, гадалка безапелляционно заметила, что такой, как она, неверующей, вообще не стоило приходить и заставлять её, уважаемого специалиста, понапрасну трогать колоду. Это не могло не заинтересовать консьержку, у которой явно не складывались по времени быстрый уход посетительницы, названной гадалкой Валентиной Викторовной, с фактическим временем её ухода, которое она с точностью опытного караульного механически зафиксировала. Да и если вспомнить её спешку и всполошённый вид… Очень подозрительно. И натренированное годами безупречной службы собачье чутьё подсказало консьержке: эта женщина что-то знала. Но раскрывать причину интереса к посетительнице Жанна Альбертовна, конечно, не стала. Просто сказала гадалке, что та дама пообещала ей дать семена редкого персидского сорта цикламенов, да вот она, растеряха, где-то посеяла, но не семена, а номер её мобильника. И бывшая техник-чертёжник, будучи женщиной аккуратной, даже педантично аккуратной, покопавшись в бумажках, нашла и великодушно вручила Жанне Альбертовне телефон Валентины Викторовны.
* * *
Вэвэ, в принципе, недолюбливала мобильники. Никакого восторга идея, что с ней могут связаться в любое время и в любом месте, у неё не вызывала. Что она, брокер какой-нибудь? И ей надо знать в каждый конкретный момент, как колеблются котировки акций? Другое дело – старый телефонный аппарат с проводом. Он другой. Он дисциплинирует. И не убежишь от него с трубкой далеко. А если уж не отвечаешь, так тебя нет, и всё тут. Или причина какая-то уважительная. А то в метро и не проедешь спокойно. Сплошной концерт смешанной классическо-попсово-кошачьей музыки из звонков, и глупые лица пассажиров, шарящих по карманам или в сумках в поисках аппаратов. Да и говорят потом, никого не стесняясь, как будто закрыты, как в старые времена, в переговорной кабинке междугородного телеграфа. К своему мобильнику заведующая относилась как к вещи заморской, ей чужеродной, как к муррайе метельчатой среди крыжовника, постоянно забывала его подзаряжать и никогда не заглядывала в «память», чтобы узнать о пропущенных звонках. Поэтому дозвониться до неё оказалось сложнее, чем предполагала Жанна Альбертовна. Но, в конце концов, разговор состоялся.
– Я надеюсь, вы меня помните, – начала она, обрадованная тем, что, наконец, ей удалось поймать эту неуловимую Валентину Викторовну. – Я консьержка в доме, в который вы приходили к гадалке.
Вэвэ почувствовала тревогу. Эту немолодую и не очень симпатичную даму она, конечно, помнила. Особенно её подозрительный буравящий взгляд лагерного конвоира. Но какого чёрта ей от неё надо?
– Да, я вас помню. И что из этого? – не очень вежливо ответила она.
Жанна Альбертовна, бывшая учительница, очень болезненно реагировала на любой намёк на неуважение к её персоне. Потому что никакой её сегодняшний статус не давал никому права забывать, что у неё высшее образование, и она больше тридцати лет отдала школе.
– А то. Во время вашего визита произошло убийство молодого человека, – сказала, как отрубила, консьержка.
Она вначале хотела вести разговор иначе, помягче, ведь, в конце концов, собиралась только закинуть удочку, выяснить, а вдруг та что-то знает. Но если эта никчёмная «кошёлка» начала хамить, то пусть и получит по полной программе. И она продолжила:
– И меня несколько раз расспрашивали по поводу посторонних, заходивших в подъезд. А я, знаете ли, про вас поначалу и позабыла. Наверное, от шока. А потом вспомнила.
И Жанна Альбертовна специально выделила последнее слово.
– Взяла и вспомнила, – вновь повторила она с неким злорадством в голосе, как будто сделала это специально.
У Вэвэ захолонуло сердце. Она ведь уже почти успокоилась. Никаких признаков того, что кто-то подозревает её в убийстве Колибри, не было. Того уж и похоронить успели, и скромненько девять дней отметить. И этот татарин-сыщик никаких лишних вопросов не задавал, хотя в библиотеку приходил регулярно. Но только было видно, что не ради книг или по службе, а чтобы пофлиртовать с Настей. А тут на тебе. Всплыла карга. Она же действительно не могла её не видеть. Но, с другой стороны, у Вэвэ алиби. Она была в другой квартире у гадалки, и та могла подтвердить. Хотя бог её знает. Но одно понятно. Если ведьма настучит ментам, то те могут запросто начать копать заново. Она ведь тогда только вытерла нож и помыла посуду, а остальные отпечатки и в квартире, и на её двери не трогала. И всё-таки, если эта консьержка такая законопослушная, то почему она звонит ей, а не обращается в милицию?
– Ну, вы вспомнили. И что? – не без угрозы спросила заведующая. – По-моему, вы же сами меня расспрашивали, к кому я иду, и знаете, что я была у гадалки.
– И ещё, – после паузы добавила она, следуя правилу, что лучшая защита – это нападение, – мне пришла в голову одна мысль. Если никого постороннего, входящего в подъезд, обнаружить не удалось, а я была в другой квартире, то единственным подозреваемым, точнее подозреваемой, при отсутствии других версий становитесь вы. Что вам самой, к примеру, мешало подняться на лифте и по какой-то причине убить несчастного юношу или кого там ещё? Признавайтесь, что он такого вам сделал?
К концу этого совершенно беспочвенного выпада обвинительные нотки в голосе Вэвэ зазвучали всё отчётливей, и консьержка чуть не задохнулась от гнева и возмущения. Подозревать её в убийстве? Да как она может?
– Бросьте говорить глупости, вы, клисна недотрахнутая! – визгливо воскликнула она, забывая о приличиях и высшем образовании, но сохраняя обращение на «вы». Её дед был чехом, и какими-то словами из детства она иногда начинала плеваться, правда не всегда воспроизводила их правильно. А klisna – это нерожавшая кобыла.
– Вы мне прекратите валить с больной головы на здоровую! – продолжала визжать она. – Ишь, чего удумала, профурсетка! Меня в подозреваемые записала.
Жанна Альбертовна ни минуты не сомневалась, что слово «профурсетка» обидно для женщины, но, к сожалению, не очень точно понимала его значение и, следовательно, не могла знать, что профурсетка, хотя в теории и могла быть клисной, но вот недотрахнутой никогда. А Вэвэ, в свою очередь, хоть и проглотила частично оскорбление в части недотрахнутости в силу его справедливости, но уж «профурсетку» стерпеть была не готова. Тем более что вместо «клисны» ей послышалась «клизма». Но опускаться до ответных выпадов посчитала ниже своего достоинства. Ей ли метать бисер перед свиньями? Вместо этого она ледяным тоном, который скорее подошёл бы герцогине фон Саксен-Веймар-Эйзенах, поинтересовалась: