– Ты, уж, пожалуйста, налей снизу-то погуще, а сверху – пожирней, тогда порядок будет.

Задача повара сложна и ответственна: котел супа и второе (мясо с гарниром) так разделить на полсотню, а то и более частей, чтобы каждый защитник Родины получил положенную ему армейскую норму. Сделать это нелегко всюду и везде, но особенно сложно среди голодного или, скажем мягче, не очень сытого люда – красноармейцев. Голодным, да и не только голодным людям всегда кажется, что их обделили, что у товарища, у соседа всё больше: и пайка хлеба, и порция супа, сахара, а особенно водки и махорки. Видимо поэтому было высшей красноармейской справедливостью, когда после разреза буханки хлеба на пайки (которое доверялось особо опытному глазомерному товарищу) одного из бойцов поворачивали спиной к пайкам хлеба и старшина, указывая пальцем на одну из порций, громко спрашивал: "Кому?"

Так вот это "ювелирное" деление целого на части повар Михайлов проделывал, как фокусник, на глазах страждущей красноармейской публики дважды в день: утром и днем. Претензий к нему, по понятным причинам, естественно, ни у кого не было, но недовольные, как всегда, были. Они, недовольные, скрепя сердце, молчали, ибо четко понимали, что на следующий день себе дороже выйдет. На повара управы нет.

Здесь уместно сказать и о нормах питания защитников Родины. Страна, как известно, находилась в тяжелейшем положении и, естественно, не могла и не имела возможности кормить всю армию одинаково и поэтому вынуждена была установить приоритеты в виде норм питания. Норм питания в действующей армии было десять: от основной и главной "первой" до лечебных в армейских госпиталях.

Одна норма питания отличалась от другой количеством выдаваемых на день (на сутки) продуктов (хлеба, мяса, рыбы, круп и овощей) и, конечно, водки. Только нормы курева были для всех одинаковы, видимо, махорки в стране хватало.

Бойцам передовых частей, ведущих непосредственно бой, была установлена первая, максимальная норма питания, бойцы тыловых частей, обеспечивающие всем необходимым передовые части, питались по второй и по самой минимальной – третьей норме, без водки. Для летно-подъемного состава авиации была установлена своя норма питания (номер не помню) аж с шоколадом.

Принцип назначения той или иной нормы питания был до гениальности прост: чем ближе к противнику (к нейтралке) находился защитник Родины, тем сытнее кормила и поила его страна. Хочешь сытнее есть, да при этом еще и выпить, переходи из обеспечивающих тыловых в атакующие ряды. Страшно? Конечно, еще и как! Могут покалечить или даже убить? Запросто!

Видимо из страха быть в атакующих рядах, желающих сытнее поесть, было не так уж и много. Жизнь дороже. Тыловики попадали в обескровленные после боев роты по разнарядке и приказу командования. Личные рапорта об отправке на передовую подавали единицы. Так по разнарядке и приказу нас шестерых "бодистов" полка связи, стоящего далеко-далеко в тылу (даже артиллерийской стрельбы не слышно), отправили на пополнение в пехотный полк, где наша жизнь стала сытнее, но опаснее.

Здесь уместно сказать и о том, что, по справедливости, льготы и привилегии ветеранам Отечественной войны следовало бы установить от номера основной нормы питания (первая, вторая, третья), которую получал ветеран, находясь на передовой.

***

Красноармейцев нашей землянки и командный состав роты по очереди тягают к начальнику особого отдела полка. В нашей землянке застрелился красноармеец Лаврентьев, молодой солдат из Ленинграда, лет 20, мой сосед по нарам – рядом спим.

Как-то под утро раздался в землянке гулкий выстрел, всё заволокло дымом, запахло гарью. От неожиданности, спросонья обитатели землянки, толкая друг друга, дружно свалились с нар в узкий проход. В панике, пихая друг друга, пытались выползти из землянки на божий свет.

Оказалось, что красноармеец Лаврентьев приложил дуло своего карабина к сердцу и большим пальцем ноги нажал на курок. Попадание было точным – сразу наповал, почти не дергался.

Иду по вызову к землянке особиста. У входа часовой, приоткрыв дверь землянки, докладывает о моем прибытии. Получив разрешение, спускаюсь вниз и оказываюсь в просторном помещении типа "купе": по середине стол, по бокам топчаны, в углу около двери пышет жаром металлическая буржуйка. За столом, сбитым из плохо выструганных досок, на деревянном топчане, покрытом лапником и шинелью, сидит в гимнастерке молодой командир лет 25 с двумя шпалами в петлицах. Докладываю о прибытии и, получив разрешение, сажусь на топчан напротив особиста.

– Знали Вы красноармейца Лаврентьева? – спрашивает комиссар.

– Знал, товарищ батальонный комиссар. Правда, не очень. Я в роте недавно, – отвечаю я.

– Как Вы думаете, почему он застрелился? – вопрошает батальонный.

– Не знаю, товарищ батальонный комиссар, – пожимая плечами, ответствую я.

– Вы ничего не замечали такого, чтобы могло привести его к самоубийству? Например, плохое письмо из дома, неприятности по службе или еще что-нибудь?

– Нет, товарищ батальонный комиссар, не замечал, – помогаю я следствию.

– Ну а как относились к нему командиры, товарищи по службе? Не было ли издевательств над ним?

– Да нет, товарищ батальонный комиссар, не замечал. В роте, по-моему, ко всем одинаковое отношение. Вот только старший политрук уж очень благоволит к красноармейцу Бровкину. Жалеет его, наверное, потому, что у Бровкина родители и вся семья в Ленинграде погибли. Недавно ответ на запрос пришел. Парень вне себя от горя, по ночам плачет.

– Ты что это на вопросы «да» «нет» отвечаешь! Знаешь ли ты, что самоубийство на фронте – это измена Родине, дезертирство с фронта! И тот, кто не помогает следствию, тот покровитель изменника-самоубийцы, – зло выдавил батальонный комиссар. – О каком-то Бровкине лопочешь. На кой хрен мне твой Бровкин, не о нём речь. Думай и вспоминай, по какой причине Лаврентьев мог застрелиться.

Страх обволакивает тело, голова цепенеет. Мыслей нет – пустота. Что я могу ответить комиссару? Что я действительно ничего не знал и не только не знаю, но и не понимаю, как это, вообще, можно застрелиться, как это самого себя добровольно лишить жизни.

Я молчу. Время идет. Комиссар ждет ответа. Наконец вспоминаю, как недавно один красноармеец-здоровяк прибежал на пункт сбора донесений полка, упал на снег и бросил в отчаянии: "Лучше бы убило к чертовой матери – конец мучениям. Вечный страх и вечный холод. Конца этому не видно – хоть стреляйся!"  Меня страшно поразило тогда это признание здоровяка, и, вспомнив теперь его слова, я выдал батальонному:

– Товарищ батальонный комиссар, может быть, он не выдержал суровых условий жизни, в которых мы находимся? Холодрыга-то какая – кровь мерзнет, да и стреляют – аж жуть.

Я повеселел, надеясь, что здорово помог следствию.

– Другие-то не стреляются, воюют, Родину защищают: им и мороз нипочем, и стрельбы не боятся, – безнадежно ответил комиссар, как-то неодобрительно глядя на меня. Затем добавил удрученно, – ты свободен, иди. Позови красноармейца Юрченкова.

– Есть, товарищ батальонный комиссар. Только красноармеец Юрченков сейчас на телефоне дежурит.

– Скажи ротному, пусть сменит.

– Есть, товарищ батальонный комиссар, – ответил я и пулей выскочил из землянки особиста.

Эх, как же хорошо, как весело и свободно на морозном воздухе. И совсем-совсем не холодно. Мимо просвистела пуля и ударилась в рядом стоящее дерево. Дзинь. Потом еще, еще и еще – дзинь, дзинь, дзинь. Где-то невдалеке разорвался снаряд. Бах. Потом еще, еще и еще – бабах, бах, бабах, бабах, тарарах-бах. Гул войны идет по зимнему лесу. Симфония! Шуберт!

***

Завтра на утро назначена атака. На главном направлении действует второй батальон (позывной – "Ромашка"). Батальону приданы три танка. Они уже заняли исходные позиции, намотав по пути на свои гусеницы часть телефонного кабеля, идущего на "Ромашку". Пришлось нашему взводу срочно восстанавливать связь. Трудились до позднего вечера. Усталые завалились спать. Ночью младший сержант Лосев будит меня, моя очередь заступать на пост. Беру свою берданку и выхожу из теплой землянки на жуткий мороз, до утра. Страшно холодно. Тру щеки и нос. Мерзнут руки, держать карабин тяжело. Беру его под мышку в нарушение инструкции.