Сижу в полном оцепенении – не могу понять: "Как это так? – крутится в башке. – В боевой обстановке командир полка вызывает командира батальона к телефону, а тот врет, что его здесь нет. А вдруг что-то важное надо сообщить в батальон?"

Когда такое случалось дома, я весело отвечал в трубку о том, что папы или мамы, или особенно соседки Татьяны нет дома. Татьяне звонили молодые люди, и она, смеясь, просила меня сказать, что ее нет дома. Это было смешно и весело. Я любил так врать. Но здесь, здесь же фронт, война. А уважаемый мною командир Красной Армии врет. Это настолько для меня было дико и непостижимо, что в полной растерянности, совершенно бездумно и неожиданно для себя я выпалил:

– А он сказал, что его здесь нет.

Сверкая глазами, "Десятый" гневно вырвал из моих рук телефонную трубку. Переговорив с "Седьмым", приказал мне:

– А ну-ка соедини меня с командиром роты связи.

Я соединил, слышу односторонний разговор:

– Слушай "Семнадцатый", ты кого ко мне прислал?

– Да постой, он же работать не умеет!

– Забери его немедленно! Понял? Он мне не нужен. Нет, ждать не буду. Я его отправляю, а за телефон посажу пока своего из взвода связи. Я сказал: ждать не буду. Он мне больше не нужен. Я его выгоню, чтобы не вонял, чтобы духу его больше здесь не было! – и, обращаясь ко мне, добавил, – Дуй в свою роту, чтобы я тебя здесь больше не видел.

Я вышел из шалаша, закинул на плечи карабин и поплелся в роту. Не успел отойти от шалаша и пятидесяти метров, как начался артобстрел. Упал в сугроб, закрыл руками голову. Снаряды рвались где-то невдалеке. Впервые страх приполз в душу. Я оцепенел. Вскоре стало тихо. Обстрел закончился. Вскочил и бегом от страшного места подальше.

Командир роты встретил меня сурово:

– Что ты там натворил?

Я рассказал. Мне показалось, что усмешка тронула лицо капитана.

– Иди в роту. Смотри, чтобы больше этого не повторилось, – сказал капитан и отпустил меня.

Ближе к вечеру стало известно, что прямым попаданием в шалаш полностью уничтожен штаб третьего батальона.

Возвратившись в роту, был, как говорится, самым главным “куда пошлют". А посылали и на хозяйственные работы, и в караул, и на восстановление связи по всем направлениям – “ниткам". Не доверяли только дежурство за телефонным аппаратом. Видимо, не надеялся капитан на меня, боялся, как бы еще чего-нибудь не сморозил новобранец. Дошло до меня, что подмочил свою репутацию. Обидно стало. Поэтому старался, как мог, выполнять все наряды и поручения. Страшно уставал. Вскоре заметили мою старательность и посадили на дежурство за телефон, однако на КП полка под присмотром ротного начальства.

Вообще ротного начальства в этих боевых условиях, как ни странно, был полный комплект – заняты все пять штатных должностей. Ротой командовал капитан Московский, инженер из Ленинграда, лет тридцати пяти – умный, справедливый, но очень строгий. Его помощник, политрук роты – старший политрук Акимов. Лет ему не меньше, чем ротному. С нами, красноармейцами, он практически не общается. Красноармейцы, естественно, с ним тоже. В основном он якшается с командным составом роты и штаба полка. Нам от деятельности политрука, как говорится, ни холодно, ни жарко. Жить и работать не мешает, и то хорошо. Молчаливый человек. Говорят, что у него в Ленинграде жена и дети умерли.

Командир первого телефонного взвода, старший лейтенант Аникин – мой командир. Кажется, тоже в возрасте, призван из запаса. О себе ни гу-гу. К нам – справедлив. По-моему, смелый командир, чаще чем других видел его на передовой. Говорят, что во время последних наступательных боев часто подменял на дежурстве у телефона валящихся с ног от беготни по линиям телефонистов нашего взвода – давал отдохнуть и поспать. Слывет в полку главным по ремонту телефонных аппаратов.

Вторым телефонным взводом командовал лейтенант Патрикеев – молодой человек, перед самой войной окончил училище связи. Как будто холост. Красноармейцев своего взвода не обижает, меня – тоже. С командиром радиовзвода, старшим лейтенантом Афанасьевым телефонисты по работе совершенно не связаны, поэтому личностью командира-радиста не интересуются. Однако на нас, телефонистов, смотрит весьма пренебрежительно. Часто слышим, как он доказывает ротному, что на всякие хозяйственные работы и наряды у него людей во взводе нет. Пусть направляют из телефонных взводов. Радисты им недовольны, говорят, что старший лейтенант ленивый и мелочный человек. В чём-то он их там по службе прижимает. Правда, радисты тоже хороши. Нам с ними подчас трудно разговаривать. Они какие-то заносчивые – больно грамотные.

Находясь всё это время в роте, к своему удивлению узнал, что оказывается, весь командный состав полка один раз в пять дней получает дополнительный паек. Как кто-то во взводе пошутил однажды: "Доппаек командиру для чего дают? Чтобы мозги не засохли и думать не перестал. Иначе хана нашей победе над врагом. А солдату паек ни к чему – думать не надо. Знай выполняй, что приказывают отцы-командиры".

Старшина роты один раз в пять дней заносит в командирские землянки пять доппайков. В каждом пайке банка рыбных консервов 200 граммов сливочного масла, пачка печенья, сахар и пачка папирос (как правило, “Беломорканал”, иногда "Красная звезда”). Однако не всегда доппаек шел по своему прямому назначению. Бывало иначе.

– Я знаю способ, как полакомиться командирским доппайком, – выразилась однажды в порыве откровения одна из прекрасных дам полка в самом высоком звании – красноармеец. И командирский паек, подчас, уплывал, как поется в оперетте, "не в ту степь".

Так не из-за этих ли полковых жриц усыхали командирские мозги, отчего принимались не совсем продуманные решения, а подчас совсем неверные, из-за которых вверенные им войска несли большие людские потери. А может быть, совсем наоборот. Благодаря жрицам после ночи любви приходили в командирские головы "гениальные" решения. Так что не будь жриц, людские потери были бы много больше. Как знать?

Надо признаться, что нас, красноармейцев, женщины, естественно, волновали. Но, зная наперед, что нам, рядовым, всё равно не отколется, смотрели на жриц безнадежно спокойно. Так что женщины хоть и волновали, но воевать нам не мешали.

 ***

Кажется скоро наступление. Однако это слово в полку никто не произносит. Наоборот – молчат, скрывают. Я сунулся было с вопросом к своему взводному, он меня так "отбрил", что отбил всякую охоту задавать дурацкие вопросы. Но подготовка к наступлению видна, как говорится, невооруженным глазом: подвозят "огурцы", "арбузы", "шишки", "лимоны". По ночам двигаются к передовой "карандаши” – все в белых полушубках (слух идет, что пополнение – сибиряки). Во всю работают полковые разведчики (мы обеспечиваем их связью). Полковые саперы по ночам, как кроты, снимают и уносят свои "лягушки". Полковые и дивизионные артиллеристы пристреливают реперы. Рота автоматчиков – резерв и охрана командира полка и его штаба – стоят на «передке» – наблюдательном пункте для “седьмого”. "Седьмой" у нас новый – подполковник Долгов, пришел с должности начальника разведки дивизии. Майора с женой и его новеньким автоматом куда-то убрали. Больше его в полку никто не видел. Спокойно ходим по КП и днем и ночью. Теперь по КП стреляет только противник.

К обеду переговоры с "Ромашкой" постепенно затихают и меня у аппарата сменяет напарник Рыбаков. Бегу в роту за котелком и – на кухню. Полковой повар, круглолицый Михайлов (фамилии поваров и их образ красноармейцам более известны, чем, скажем, фамилии командиров полка, батальона, а иногда даже рот и батарей) уже стоит на подножке полевой кухни и с царственным видом оглядывает нас. Ловко орудуя половником, он разливает суп из котла кухни по нашим алюминиевым, старым довоенным круглым или новым сплющенным (чтобы удобнее носить на поясе) котелкам с крышкой. Мы снизу смотрим на его мощную импозантную фигуру в белом фартуке, подаем котелки и заискивающе, с придыханием в голосе тихо просим: