Но что изменилось для Петра Ушакова в тот день, так это то, что ноющая дыра в его сердце внезапно нашла, чем ее заполнить. Испуганная, полуголодная маленькая девочка. Ее младший брат, который больше никогда не разговаривал, разве что шепотом с их матерью. Ее грудной брат, родившийся после прибытия шонгейри. И отважная молодая женщина, которой удалось, несмотря на невообразимые трудности, сохранить жизнь обоим своим старшим детям, в то время как она каким-то образом добывала достаточно средств к существованию, чтобы у нее было грудное молоко, в котором нуждался ее ребенок.
Лариса Карпова не очень много говорила об этом. На самом деле она сказала немногим больше, чем ее сын Борис, но она привязалась к Ушакову. Это не было романтической привязанностью. Он не думал, что у него будет еще что-то подобное - во всяком случае, не такое, как у него было с Владиславой. Ни один мужчина не был настолько благословлен Богом, чтобы иметь две такие любви. И он не думал, что Лариса действительно думала о нем как о мужчине - во всяком случае, ни в каком сексуальном смысле. Он был... он был ее опорой, думал он. Он был той опорой, за которую она цеплялась, единственным слабым обещанием безопасности для ее детей в мире, ставшем гораздо хуже, чем просто безумным.
Он глубоко уважал ее. На самом деле, он был немного удивлен, когда понял, насколько сильно он действительно уважал ее и ее заслуги в столь долгом сохранении жизни своих детей. И он обнаружил, что действительно любит ее, но это было так, как если бы она была старшей сестрой Зинаиды, а не кем-то достаточно взрослым, чтобы быть его собственной женой. Все четверо каким-то образом стали его детьми, и это было ужасно, потому что это давало ему то, ради чего стоило жить.
Ты снова сделала меня уязвимым, малышка, - подумал он сейчас, глядя сверху вниз в лицо Зинаиды. - Ты моя ахиллесова пята... мое ахиллесово сердце. Я не могу позволить себе такую слабость, и знаю это, но я также не могу - не хочу - отказаться от тебя. У меня никогда не было шанса спасти своих собственных детей, но, возможно, я смогу спасти вас, и, Бог мне свидетель, я это сделаю. Так или иначе, я это сделаю. И это то, что делает тебя моей слабостью. Потому что с тобой, твоей матерью и твоими братьями в моем сердце, просто убить шонгейри больше недостаточно. Не сейчас.
- Бункер Фетюкова, ты сказал, Ваня? - сказал он вслух и кончиком указательного пальца свободной руки смахнул слезу со щеки Зинаиды.
* * *
- Петр Ушаков?
Ушаков не очень отчетливо мог разглядеть говорившего. В густом, затененном лесу за замаскированным бункером было слишком темно. Само по себе это не слишком его беспокоило. Что действительно беспокоило его больше, чем немного, так это то, что незнакомец каким-то образом достиг этой точки без того, чтобы ни один из часовых, выставленных Ушаковым, не бросил ему вызов.
Нехорошо, Петр, - подумал уголок его сознания. - Предполагается, что ваши люди должны быть лучше этого! На самом деле, так оно и есть. Или, черт возьми, лучше бы им быть, если кто-нибудь из вас все равно хочет остаться живым в это время на следующей неделе!
- Да, - сказал он вслух. - И вас зовут?..
- Мое имя менее важно, чем то, почему я хотел поговорить с вами, - ответил незнакомец на украинском языке с легким акцентом. Ушаков подумал, что для неродного языка он говорил на удивление хорошо, но акцент у него был странный. Тот, который он не мог точно определить. Во всяком случае, это определенно был не русский, и глаза сузились.
- И о чем вы хотите поговорить? - спросил он, более чем немного раздраженный тем, что незнакомец избегает его вопроса, и в ответ позволив нотке подозрительности заострить его тон.
- Потому что, как я понимаю, вы уже некоторое время нападаете на конвои пришельцев и рабочие группы вокруг их базы, - ответил другой мужчина. - Это верно или нет?
- Думаю, если вы знаете достаточно, чтобы называть меня по имени, вы и это уже знаете, - едко ответил Ушаков.
- Я тоже так думаю, - согласился незнакомец. Казалось, его позабавил тон Ушакова, но, к удивлению украинца, это веселье его не раздражало. Возможно, потому, что это не было пренебрежительным или порочащим развлечением. Действительно, это, казалось, приглашало его разделить свою веселость таким образом, что это было почти... успокаивающим.
- Итак, предположим, вы скажете мне, по какой причине хотели поговорить со мной, - сказал он.
- Очень хорошо. Я намерен атаковать и уничтожить эту базу и ищу информацию о паразитах, которые ее охраняют. Об их передвижениях и их численности. - У Ушакова создалось сильное впечатление улыбки, хотя он не мог разглядеть ее в темноте. - Полагаю, в конце концов, в большинстве случаев это не будет иметь большого значения. Но мудрый командир, как, я уверен, вы сами убедились, разведывает местность перед атакой.
- Вы думаете, что сможете уничтожить их базу? - Он не смог полностью скрыть недоверие к этому вопросу. - Я нападал на них, причинял им боль всеми возможными способами вот уже три месяца, и вы думаете, что сможете пройти прямо сквозь их оборону? Мимо автоматических огневых точек? Через датчики приближения, которые они установили всюду?
- Да, думаю, что смогу, мои войска и я сам. И мы это сделаем.
Ушаков никогда не слышал такой железной уверенности в человеческом голосе. Человек, стоявший за этим голосом, мог быть - вероятно, был - сумасшедшим, но в нем не было никаких сомнений.
- Тогда я хочу пойти с вами, - услышал он свой собственный голос.
- Нет, вы этого не сделаете, - ответил незнакомец почти мягко.
- Верю. - Эхо той же стальной уверенности прозвучало в его собственном голосе, и он понял почему. И это была уже не просто его жажда мести. Это было нечто большее - способ нейтрализовать угрозу, нависшую над человеческими существами, которых он был достаточно глуп, чтобы позволить себе полюбить еще раз.
- Я помогу вам, расскажу все, что знаю. И никто из живущих не знает подходов к этой базе так, как я. Я проведу вас внутрь. Но только если я пойду с вами.
- Вы не понимаете, о чем просите меня, - сказал незнакомец.
- Тогда расскажите мне.
* * *
- Я почти желаю, чтобы произошло что-то еще, - сказал командир наземной базы Фурса. Он и командир наземной базы Барак совещались по коммуникатору, и Барак нахмурился, глядя на него.
- Я хочу выяснить, что происходит - и кто делает это с нами - так же сильно, как и ты, Фурса. И полагаю, что для того, чтобы мы это сделали, должно произойти "что-то еще". Если уж на то пошло, я даже согласен с командующим флотом в том, что мы должны рассматривать это как возможность заманить наших врагов в ловушку. Но пока ты загадываешь желание, просто помни, что ты - следующая ближайшая база.
- Знаю. - Фурса поморщился. - Это моя точка зрения. Мы чувствуем себя здесь немного незащищенными. - Его уши недовольно шевельнулись. - Достаточно было нападений на мои колонны снабжения и патрули. Честно говоря, мои солдаты хотели бы получить возможность вцепиться когтями не только в человека-рейдера здесь или другого там. Имея дело с врагом, который действительно встает на ноги - который для разнообразия атакует там, где мы можем до него добраться, вместо того, чтобы потом просто снова исчезнуть, как дым, - мы все почувствовали бы себя лучше.
Барак почувствовал, как его собственные уши насторожились от понимания. За пределами Северной Америки зона ответственности шестой наземной базы была самой оживленной - и самой дорогостоящей - из всех. Местный лидер человеческого сопротивления продемонстрировал приводящую в бешенство способность планировать и проводить атаки со смертельной точностью, и это дорого обошлось Фурсе. Это было одной из причин, по которой на момент нападения на седьмую наземную базу был так слабо укомплектован ее гарнизон; большая часть развернутых боевых сил командира наземной базы Шейрез была предоставлена Фурсе в аренду. Так что, да, Барак понимал, даже сочувствовал, но все же...