От удивления Настя не сразу нашлась с ответом. Видимо, он понял её замешательство как нежелание общаться и понурил голову:

— Ну, если у вас всё в порядке, я пойду. Рад, что вы здоровы, Анастасия Кондратьевна.

— Просто Настя, — быстро сказала Настя и смягчила тон. — Подождите, не уходите!

— Тогда я просто Илья. Илья Карогодов, оперативный уполномоченный Центрального отделения милиции.

— Что означает оперативный уполномоченный?

Он слегка пожал плечами:

— Сыщик. Раньше ловил уголовников, а теперь приходится ракетчиков. Хотя и уголовников тоже хватает, особенно спекулянтов. — На его лоб набежала тень, и Настя сразу же поняла почему, как понял бы любой ленинградец, что получает в день сто двадцать пять граммов тяжёлого блокадного хлеба с запахом жмыха и хвои.

Насте захотелось хоть ненадолго отвлечь его от горьких мыслей, но как? Немного поколебавшись, она предложила:

— Илья, хотите, я покажу вам Эрмитаж?

— А можно? — Его лицо посветлело и немедленно стало очень симпатичным и молодым.

Она пожала плечами:

— Честно сказать, не знаю, но думаю, что Иосиф Абгарович, наш директор, не станет возражать. Ведь это именно вы спасли Эрмитаж от ракетчиков.

— Ну, всё же не совсем я, — оживился Илья и внезапно просиял как ребёнок. — Вы не представляете, как я люблю Эрмитаж. Особенно рыцарский зал. Ребёнком мне он даже снился, и я представлял себя рыцарем в сияющих доспехах на белом коне. Но нас водили всего пару раз. Зато когда стал студентом, то бегал в Эрмитаж едва ли не каждые выходные.

— Пойдёмте!

Настя повела его по лестнице мимо приколотого кнопками листа в чёрной рамке: «Младший лейтенант Аносов пал смертью героя». Рядом с траурным бюллетенем— объявление для эрмитажной команды МПВО и приказ свободным сотрудникам собраться у запасного выхода для разбора завалов и заготовки топлива.

Огромные окна, выходящие на Неву, светомаскировкой не закрывали, и свет зажигать строго воспрещалось, поэтому тусклый зимний полдень бледно отсвечивал сквозь стёкла намёком на солнечную погоду. Остановившимся взглядом Илья смотрел на мешки, ящики и кульки, в которые укутывали сокровища, на пустые рамы на стенах. В зале Лебедя на мозаичном полу лежали алебарды и пики, и снова рамы, рамы, рамы — словно ослепшие глаза, разучившиеся плакать.

В промороженном помещении шаги гулко разлетались по наборным паркетам, эхом отражаясь в высоких витринах. Сразу за Двадцатиколонным залом одиноким стражем стояла огромная Колыванская ваза из зелёной яшмы.

— Её вес девятнадцать тонн, — сказала Настя, — естественно, что нашими силами такой груз не сдвинуть.

— Понимаю, — кивнул Илья, — этакую махину не спрячешь. — Он обвёл рукой пространство музея: — Представляю, сколько вам пришлось работать, чтобы укрыть ценности!

— И не говорите! — горячо подхватила Настя. — Мне казалось, что я никогда не смогу выпрямить спину и навек останусь горбатой, как верблюд.

Неосознанным движением она дотронулась до носа, проверяя, не идёт ли кровь. Слишком ярко встали в памяти беспокойные дни отправки эшелонов в эвакуацию.

Прямо посреди зала они обошли кучу песка с воткнутой посредине лопатой.

— Зажигалки? — понимающе спросил Илья, и Настя утвердительно кивнула:

— Да, у нас каждое помещение приготовлено к обороне. — Она немного подумала. — Но, пожалуй, одну картину я могу вам показать.

Деревянные щиты наглухо закрывали все тринадцать окон Лоджий Рафаэля вдоль Зимней канавки, и, проводя Илью по тёмной галерее, ей пришлось взять его за руку. Он сжал её пальцы, и Настя почувствовала, как от его ладони по телу побежало обжигающее тепло.

Фреска Фра Анджелико «Мадонна с младенцем, святым Домиником и святым Фомой Аквинским» была закреплена на стене в зале итальянской живописи, и от вражеских снарядов её защищали лишь бумажные полоски на окнах невской стороны Эрмитажа. Фреска была слишком тяжела и хрупка для упаковки.

Настя много раз любовалась на тонкие черты Мадонны, выписанные пятьсот лет назад, но сегодня ей показалась, что святая Мадонна особенно задумчива и грустна.

— Символично, — благоговейным полушёпотом сказал Илья.

И Настя еле слышно откликнулась:

— Я верю в Бога.

Илья помолчал, а потом медленно и веско произнёс, как говорят люди, тщательно обдумавшие свои слова:

— Я с недавних пор тоже верю.

Прощаясь, он серьёзно взглянул ей в глаза:

— Настя, скажите прямо, у вас есть семья?

— Конечно! — Выражение его лица на миг стало беспомощным, и она с радостью перечислила: — У меня есть родители, сестра и брат. А у вас?

— А я, знаете ли, из беспризорников, потому один как перст. — Он снял с головы ушанку, обнажив коротко стриженную голову.

— Что вы, Илья, такой холод! Немедленно наденьте!

Скрывая смущение, он нахлобучил шапку низко на лоб и протянул Насте руку для прощания:

— Вы разрешите мне вас навещать?

Солнечный луч, пробившийся через заиндевевшее стекло на двери, лёг ей под ноги. Она наступила ногой на золотую полоску света и уверенно сказала:

— Буду ждать. Главное — постарайтесь остаться в живых.

Март 1942 года. Далеко от Ленинграда.

«Дорогие мама и сестрёнки!

Ваш любимец Волька жив, здоров и довольно упитан, так что не беспокойтесь о моём здоровье! День и ночь занимаемся строевой подготовкой. У нас тихо, по улицам бродят ишаки, а за дувалами кричат петухи и квохчут куры. На улицах появилось много эвакуированных, довелось встречать и ленинградцев. От их рассказов о блокаде сжимается сердце и хочется скорее оказаться на фронте и мстить, мстить, мстить! Мамочка, дорогая, я всей душой надеюсь, что ты и Капа с Настей сумеете выжить в сплошном кошмаре огня и голода. И главное, не смейте переживать за меня. Даю торжественное обещание вернуться домой с победой! Мне почему-то кажется, что победа придёт обязательно весной вместе с хорошей погодой и первыми цветами. Давайте всей семьёй дружно будем в это верить, и тогда всё сбудется!

Мама, ты помнишь нашу поездку к бабушке на Чёрное море? В последнее время я часто вспоминаю Кавказ и твёрдо знаю, что враг не должен любоваться красотой наших гор.

Обязательно передавайте от меня привет папе. Думаю о нём каждый день. Жаль, что неизвестен адрес его полевой почты, черкнул бы ему пару строк.

Целую вас всех, мои дорогие, больше писать нет времени — пора в строй. Держитесь! Не поддавайтесь унынию! Помните, как папа говорил, что всегда надо видеть радугу на горизонте!

Всегда ваш сын и брат».

Фаина поцеловала бесценный треугольничек и прижала к груди. Долго же письмо добиралось из Средней Азии в блокадный город! Хитрец Володя, догадался, как рассказать, куда переводят их соединение, ведь никакой бабушки, тем более на Чёрном море, и в помине нет. Она меньше бы удивилась весточке от настоящей бабушки из Парижа, хотя та и ведать не ведает о внуке. Значит, Южный фронт…

Сейчас сводки Информбюро сообщали, что враг рвётся к нефтяным скважинам, к топливу для своих танков и машин — значит, бои там будут страшные и много бойцов поляжет в безымянные могилы. Господи, спаси и сохрани!

На своём посту начальника домового хозяйства Фаина сражалась как могла, отбивая атаки смертельного холода и голода. В бомбоубежище был организован обогревательный пункт с горячим кипятком, по квартирам ходили дежурные и проверяли, нет ли покойников. Отопление и канализация не работали, света не было. Дежурства группы самозащиты прекратились без приказа: вода в бочках превратилась в лёд, а песок смёрзся на камень.

Тех, кто остался один, Фаина уговорила съехаться вместе ради экономии топлива. Таких добровольных коммун получилось пять, и люди там пока держались, хотя и из последних сил.

Жужжа ручным фонариком, Фаина кое-как спустилась с обледеневшей лестницы и порадовалась жидкой полосе рассвета над крышей дома. В феврале день начинал прибавляться, и в шесть часов утра уже можно было добрести до булочной засветло, не рискуя упасть в сугроб, с тем чтобы больше никогда не подняться — обессиленные люди замерзали на морозе мгновенно. У неё до такой степени опухли ноги, что пришлось разрезать голенища валенок, но всё равно день сегодня чудесный: одиннадцатое февраля, прибавка нормы хлеба. С сегодняшнего дня рабочим полагается пятьсот граммов, служащим четыреста, а детям триста! Дорога жизни через Ладогу работала в полную силу, и защищал её смешной рыжий Тишка — Тихон Кобылкин, её зять, а значит, в каждой буханке хлеба есть малая крошечка вклада их семьи в общую победу над смертью. То здесь, то там слышалось тяжёлое шарканье ног, которые шли в одном направлении — к булочной. До открытия оставалось ещё два часа, а хвост уже длинный.