— А ты не знаешь?

— Нет!

Настя подошла поближе, уже догадываясь, что сейчас последует что-то невероятное. В предчувствии злых вестей сердце невольно ёкнуло и тревожно забилось.

Аня поднесла руку ко рту, словно хотела затолкать свои слова обратно, и глухо произнесла сквозь пальцы:

— Сашу Ковалёва расстреляли.

— Как расстреляли? — не поверила своим ушам Настя. — Не может быть.

— Может. Теперь всё может, — резко сказала Аня. — После убийства Кирова много молодёжи арестовывают. Я вчера заходила к Ковалёвым. Его мама сказала, что неделю назад Сашу забрали, а через три дня привели приговор в исполнение. — Она засмеялась с хриплым клёкотом. — Оказывается, его подозревают в контрреволюционном заговоре. Это его-то, Сашку — комсомольского вожака! Да он за советскую власть был готов умереть. — Она осеклась и замолчала гнетущим молчанием тяжкого горя, а потом яростно закричала: — Я знаю, если бы он уехал на Магнитку, то этого бы не случилось! Он должен был быть там! Там! А он остался в этом проклятом городе!

У Насти задрожали ноги. Если бы не Олег, который успел подхватить её под руку, она бы осела прямо на лёд. Её затошнило. Конечно, она слышала и об арестах, и о казнях, но всё это происходило где-то далеко, с кем-то чужим и неизвестным, скорее всего врагом.

Конечно, на их факультете проходили митинги, и активисты с трибуны клеймили предателей дела партии и Ленина, но никого не арестовали, хотя многие преподаватели ходили понурые и прятали глаза, словно опасались выдать себя неподобающим выражением лица.

— Господи, Господи, Господи! — Настя не поняла, как стала причитать вслух, пока не закричала: — Господи!!!

Оставляя позади Аню, Олег потащил её к другому берегу, и она покорно побрела за ним, спотыкаясь и глотая слёзы.

Гибель Саши Ковалёва непостижимым образом разломила Настину жизнь надвое: «до» и «после», словно бы она стояла на одном берегу реки и внезапно оказалась на другом — чужом и опасном, где лучше промолчать, не ответить, опустить глаза и пройти мимо.

Она сама не заметила, как стала тихой и замкнутой. В университете сторонилась подруг и могла быть откровенной только в кругу семьи, где никто не предаст и не проболтается.

— Девочки мои дорогие, не лезьте на рожон, — сказал папа, когда Настя горячо и сбивчиво рассказала про аресты и казни, — имейте терпение пережить смутное время. И запомните, что терпение — это не трусость и не тупая покорность, а качество сильной натуры, способной спокойно и с достоинством переносить удары и упорно двигаться к своей цели.

Говоря, папа посмотрел на сундук с иконами, давая понять, что они тоже терпеливо ждут то время, когда снова окажутся в церковных стенах и услышат радостный возглас батюшки: «Мир всем!»

Годы учёбы пролетели стремительно, и на распределении Настю направили работать туда, куда она и мечтать не смела — в Государственный Эрмитаж! Капитолина стала экономистом-плановиком на заводе. Мама растила Вольку и встречала папу с работы. Когда их семья шла вместе, рука об руку, Настя понимала, что пока они вместе, она самая счастливая в мире дочь и сестра.

Старший лейтенант морской авиации Тихон Кобылкин взглянул в зеркало — освидетельствовать блеск пуговиц на чёрном кителе, и ребром ладони проверил посадку фуражки на голове. Всё-таки не каждый день идёшь свататься к любимой девушке, даже если она живёт с тобой в одной квартире и знает тебя с сопливого малолетства. Он подхватил пышный букет роз с удушающе тягучим запахом и понял, что отчаянно трусит. Он — опытный лётчик, который не страшился летать в Заполярье и крутить в воздухе бочки и мёртвые петли!

«Вот что делают с нами женщины», — сказал сам себе Тихон и блаженно прищурился от мысли, что позволил бы своей единственной женщине сотворить с ним что угодно, особенно после свадьбы, и особенно в тихом уютном местечке на побережье Чёрного моря. В прошлом году, после ранения на испытаниях, его отправляли в сочинский санаторий Министерства обороны, где он отчаянно скучал в одиночестве и каждый день строчил письма в Ленинград, замирая от счастья и выводя первую строчку: «Дорогая Капелька!»

Когда командир эскадрильи сказал, что выбьет молодожёнам место в ведомственном санатории в Сочи, Тихон едва не подпрыгнул от радости, и огромное лето, лежащее впереди, замаячило прозрачными крыльями ласковых волн, так не похожих на суровую серость родной Балтики.

Хотя он знал, что Капитолина ему не откажет, в глубине души мигал тревожный сигнал. Кто знает доподлинно, что может прийти на ум красивой девушке, даже если она экономист-плановик с красным институтским дипломом?

Чтобы уверить себя в удаче, Тихон лихо обвёл в календаре предполагаемый день свадьбы — 22 июня 1941 года. Воскресенье — лучше не придумать! Пожалуй, единственным огорчением являлось то, что Капитолина наотрез отказалась от фамилии Кобылкина.

— Я уже один раз меняла фамилию с Шаргуновой на Сабурову и больше не буду, хочешь — обижайся, хочешь — нет.

С одной стороны, он соглашался, что фамилия Кобылкин не самая благозвучная, да и дочку в школе, не ровен час, станут дразнить кобылой, но если подумать, то, с другой стороны, фамилия у супругов должна быть общая, а отказаться от своей — это вроде бы как подвести своих дедов-прадедов. Видно, придётся ему так прославить родовое имя, чтоб никто не смел даже и помыслить насмехаться над ним или считать легковесным, а Капитолину он как-нибудь уговорит. Любит — поймёт. Ему снова стало страшно: а вдруг не любит? Вдруг откажет? Нет! Нет! И ещё раз нет!

Отставить колебания! Левое плечо вперёд, равняйсь, смирно, шагом марш!

Одёрнув китель, Тихон решительно распахнул дверь своей комнаты и пошёл по коридору к Сабуровым. Только бы Капелька согласилась, только бы согласилась! А двадцать второе июня совсем близко, не успеешь оглянуться, как вот оно — семейное счастье!

Даже в самом страшном сне Тихон не мог предположить, что двадцать второго июня вместо свадьбы он будет наблюдать, как техники подвешивают бомбы под крылья его МБР-2[58], и думать о самостоятельном боевом задании, которое необходимо выполнить любой ценой.

Связаться со штабом ВВС не удавалось, и командир эскадрильи дал приказ на вылет на свой страх и риск, исходя из данных разведки, что противник высаживает десант в районе Лужской губы. Стояло раннее утро, напоённое запахами тёплого ветра и цветущего луга. В жёлтом одуванчиковом море у кромки аэродрома мирно жужжали пчёлы. Где-то в лесу стучал дятел, и казалось немыслимым, что в паре сотен километров отсюда красноармейцы ведут смертельную схватку с фашистами. Видимость была отличная. На подходе к цели Тихон оглянулся на самолёты позади, проверяя товарищей. Машины шли ровно, как на учениях, и это вселяло уверенность в успешном выполнении задания. Эскадрилья столько раз тренировалась выполнять атаки, что любой из лётчиков среди ночи мог отчеканить тактику боя и нарисовать схему правильного распределения сил. Покачиванием крыльев Тихон дал команду ведомому следовать за ним и резким разворотом вышел из общего строя, чтобы парой пройтись над шоссейной дорогой и установить линию соприкосновения наших войск с передовыми частями противника. Снизившись до высоты двести метров, он полетел над пустынным шоссе, где ещё на прошлой неделе непрерывным потоком шли машины. Дальше дорога повела в лес и запетляла над густыми кронами. Тихон бросил взгляд на приборную доску, проверяя запас топлива, когда до его слуха донёсся резкий выкрик штурмана:

— Командир, смотри, слева в просеке танки! Сразу за деревней!

Наши? Немцы!

Тихон отжал штурвал и повёл самолёт над краем деревни. Глаз зацепил повозки, машины, сараи, крыши домов, покрытые дранкой. Танки стояли вблизи небольшого озерца. Чтобы разглядеть, есть ли на броне красные звёзды, Тихон снизился ещё на несколько метров, и МБР внезапно оказался в каскаде разноцветных шариков: красных, белых, зелёных, что неслись на них с земли. Машину мгновенно оплело искрящейся паутиной выстрелов. Пронзая насквозь обшивку, они тёмными дырами вздыбливали поверхность обшивки крыльев и с каждым попаданием самолёт резко содрогался, как раненое живое существо.