— Крепкий парень, и вестибулярный аппарат дай бог каждому, — одобрительно сказал на медкомиссии старый доктор в очках, похожих на два бутылочных донышка, после того как заставил Тихона стоять на одной ноге с закрытыми глазами.

Так курсант Кобылкин оказался в Ленинградской военно-теоретической школе лётчиков и немедленно осерчал на мать за то, что мало драла его за плохие оценки. Надо было всю шкуру спустить и носом в тетрадку наторкать, пока в графе не закрасуются одни пятёрки и четвёрки, особенно по математике и физике. На первом курсе его бы отчислили за неуспеваемость, если бы не природная смекалка. Удачная мысль подбросила его с койки среди ночи. После вечерней строевой подготовки казарма спала как убитая, и чтобы не разбудить товарищей, Тихон побежал в туалет и там, при свете тусклой лампочки, лихорадочно набрасывал в блокнот схему за схемой. Утром его едва добудились на построение, а уже днём он докладывал комбату теоретического курса, что придумал к высокому столбу приладить поперечину и на одном конце закрепить кабину пилота, а на другом верёвку. Курсант сядет в кабину, его поднимут на высоту метров десять, а затем будут медленно опускать, как если бы он планировал после четвёртого разворота в воздухе.

Посмотрев на рисунок, комбат положил его в планшет и отправил Тихона в столовую, где его звено уже вовсю стучало ложками. Буквально через пару недель в лётной школе появился тренажёр, прозванный журавлём, а самого Тихона вызвал командир курса и строго сказал:

— За смекалку, курсант Кобылкин, я должен вынести тебе благодарность, но ты своими неудами её не заслужил. Поэтому давай так: на полгода мы закрываем глаза на твою неуспеваемость, а ты за это время подтягиваешься по всем предметам. Всё ясно?

— Так точно, — сам не свой от радости гаркнул Тихон, понимая, что если на этот раз гроза прошла стороной, то другой случай выкрутиться от двоек может не представиться.

Через полгода он уже тянул на троечки, но сам себе поставил задачу окончить школу на отлично, чтоб не краснеть перед одним человеком, о котором думалось постоянно, особенно когда летал высоко над землёй.

Магнитка у горы Магнитной, Магнитогорский металлургический комбинат, магнитогорская сталь — звонкие слова, произнесённые Сашей Ковалёвым, целую неделю не выходили у Насти из головы. Они сверкали искрами раскалённого металла, гудели домнами, звенели гусеницами тракторов и горьковато-дымно пахли ветрами перемен в судьбе.

«На стройки Первой пятилетки! Днепрогэс, Турксиб, Магнитка!» — призывал плакат при входе в школу. На рисунке радостная молодёжь вздымала вверх кирки с лопатами, а над ними возвышалась заводская труба с надписью «Путь к коммунизму».

Наверное, здорово вот так, в первых рядах, прийти в голую степь, чтобы она засияла огнями городов и на разные голоса запела заводскими гудками. Вместе с Капитолиной они несколько раз бегали смотреть фильм «Встречный», с замиранием сердца ожидая, успеют рабочие сдать к сроку турбину или нет. Как там поётся в песне? Настя мысленно пропела: «Не спи, вставай, кудрявая. В цехах звеня, страна встаёт со славою навстречу дня»[54].

В самом деле, чем она, Настя, хуже комсомольца Александра Ковалёва? Она тоже не боится тяжёлой работы, и ума ей не занимать, и нормы ГТО сдала на отлично, а говорить по-немецки может почти как настоящая немка. Хотя Магнитке, наверное, нужны рабочие руки, а не спортсмены и переводчики, но как говорит папа: «Любое знание обогащает человека и делает его духовный мир многограннее».

Основная загвоздка состояла в том, что больше всего на свете Настя мечтала стать историком и бредила работой в музее. Если задуматься, то разве строительство Магнитки или Комсомольска-на-Амуре важнее, чем сохранение достояния и памяти всего человечества?

«Магнитка или учёба? Учёба или Магнитка?» — напряжённо раздумывала она, словно взвешивала на весах отрезки своей будущей жизни. С одной стороны, хотелось поступить в институт, но на другой стороне стоял Саша Ковалёв и вопросительно смотрел на неё золотисто-прозрачным взглядом, от которого в душе начинал звучать мотив вальса.

На уроке математики Настя склонилась было в пользу института, но на литературе передумала и твёрдо решила ехать на Магнитку.

— На переменке скажу тебе что-то важное, — шепнула она Капитолине, с живостью вообразив запруженный людьми перрон вокзала и отряд добровольцев с фанерными чемоданами и рюкзаками. Оркестр играет торжественные марши, родные дарят уезжающим букеты цветов, а когда паровоз даст прощальный гудок, многие заплачут.

«Пиши, Настенька, пиши!» — хором закричат мама и Капитолина. Хотя Капитолина наверняка тоже поедет на комсомольскую стройку: они ведь не-разлей-вода.

Брат Володя помашет рукой. Папа сначала нахмурится, но потом найдёт в себе силы улыбнуться и скажет:

— С Богом, в добрый путь. Помни, Настя, что бы ни случилось — мы одна семья и всегда будем рядом с тобой.

Кстати, надо узнать, с какого вокзала отходят поезда в Магнитогорск, и не забыть положить в рюкзак выходные туфли и новое платье, наверняка они понадобятся, не всегда же строители ходят в ватниках и кирзачах.

Едва дождавшись перемены, Настя увлекла Капитолину в укромный уголок и таинственно зашептала:

— Капа, поклянись, что никому не скажешь!

В рекреации, кишевшей ребятами, слова тонули в шуме и криках. За закрытыми окнами трусил первый робкий снежок. Мимо Насти с Капитолиной прогуливались парами девочки-старшеклассницы. Настя заметила направленный на неё взгляд активистки Ани из класса, где учился Саша Ковалёв, и отвернулась к Капитолине. Аня раздражала её своей бешеной активностью. Казалось, что в школе нет события, куда не сунула бы свой толстый нос вездесущая Аня и не начала навязывать своё мнение.

Капитолина достала из портфеля яблоко, откусила, поморщилась и сказала маминым тоном:

— Вечно ты, Настя, что-нибудь выдумаешь.

Настя нетерпеливо накрутила на палец кончик косы:

— Клянёшься или нет? А то ничего не скажу.

— Клянусь! — Капитолина протянула яблоко Насте. — Хочешь?

— Нет! Мне не до яблок.

Она хотела сообщить самое важное, но в этот момент её окликнула Аня:

— Настя, можно мне с тобой поговорить с глазу на глаз?

— Вот ещё! Сама знаешь, у меня от сестры нет секретов. Говори нам обеим.

— Пожалуйста, — повторила Аня и еле уловимо добавила: — Речь пойдёт о Саше Ковалёве.

Аня не находила себе места с тех самых пор, как Александр Ковалёв стал заглядываться на Настю Сабурову. Непонятно, что он в ней нашёл? Да — симпатичная, да — весёлая, да — синеглазая и русокосая, но ведь не комсомолка!!! И вообще — отсталый элемент. От одного взгляда на неё у Ани в душе вскипала классовая ненависть ко всем тем, у кого на лбу написано благородное происхождение. Хотя в анкете Сабуровой значится «из рабочих», Аня не верила ни единой букве. Свой своего всегда узнает, а Настя с Капитолиной другие — слишком культурные, слишком спокойные, слишком вежливые, да и держатся вместе не-разлей-вода, даже ни разу не поссорились, а ведь по сути — чужие друг другу.

Девчонки болтали, что они с Капитолиной ходят в церковь и дома у них весь угол завешан иконами. Даже если бы у них в семье была старорежимная бабка, то молодёжь обязана бороться с пережитками и не позорить школу-десятилетку имени Юных коммунаров.

Когда на днях проводили обсуждение статьи в журнале «Безбожник у станка»[55], Настя с Капитолиной ушли с дискуссии. Видите ли, у них головы разболелись! Аня на мгновение нахмурилась и потрогала пальцем появившуюся на переносице складочку — сколько раз давала себе зарок не морщить лоб, чтобы не состариться раньше времени. Она мельком глянула в зеркало, лишний раз полюбоваться на ровную стрижку с чёлочкой до бровей по последней моде. Жаль, что духи — мещанская пошлость, иначе можно было бы побрызгать себе на платье и стоять в ореоле цветочного запаха загадочной и прекрасной, так чтобы Ковалёв насмерть влюбился и не таращился в сторону других девушек.