Наде показалось, что пламя костра внезапно вспыхнуло ярко-ярко, отчего стало больно глазам. Прежде чем ответить, ей пришлось проглотить ком в горле.

— Я не знаю, где сейчас Сергей Александрович. Он пропал в восемнадцатом году.

— Так вы вдова?

Сочувствие в голосе Ильи Леонидовича хлёстко ударило по нервам. Она возмущённо вскрикнула:

— Как вы можете такое говорить? Серёжа жив! Если бы с ним случилась беда, то я бы знала!

— Простите, ради Бога, я не хотел вас обидеть, — лицо Ильи Леонидовича приобрело беспомощное выражение, — но в наше время столько невозвратных потерь, что невольно сразу предполагается самое страшное.

Он протянул к костру руки в очень толстых варежках и, заметив её мимолётный интерес, пояснил:

— Я музыкант, боюсь застудить пальцы, поэтому вынужден носить несколько пар перчаток.

— Музыкант? — Надя посмотрела на собеседника новым взглядом, с некоторой долей восхищения.

— Бывшая первая скрипка симфонического оркестра, — объяснил он грустно. — Но вы знаете, мне повезло устроиться тапёром в кинотеатр.

Правда, во время показов я играю на фортепьяно, а не на скрипке, но выбирать не приходится.

— Я музыкальный работник в детском саду и тоже играю на фортепьяно.

— Это прекрасно! Значит, мы с вами родственные души, тем паче, что я тоже потерял жену в этой безумной круговерти новой жизни. — Он выпростал из шарфа подбородок, и Надя увидела молодое открытое лицо с приятной улыбкой под тонкой линией пшеничных усов.

Приблизившись вплотную, Илья Леонидович заглянул Наде в глаза:

— Надежда Яковлевна, вы разрешите мне вас проводить?

«Он слишком обаятельный, чтобы позволить себе продолжить знакомство, — с долей испуга подумала Надя. — У меня есть Серёжа, и никого другого мне не надо».

Она отрицательно покачала головой:

— Нет, не стоит. И кроме того, я очень спешу.

Она сказала заведомую неправду и сразу увидела, что он тоже это понял, но навязываться не стал, а покорно кивнул:

— Прощайте, Надежда Яковлевна, хотя кто ведает? Может быть, ещё встретимся.

— Прощайте.

Её уход больше походил на бегство, и половину дороги в Свечной переулок Надя почти бежала, задыхаясь от морозного воздуха, сковавшего город ледяным панцирем. Застывший снег хрустел под ногами со звуком ломающегося печенья. Поёжившись, Надя пожалела, что в голодный год обменяла меховую муфту на банку крыжовникового повидла, кислого до ломоты в зубах. Хотя, вероятно, то повидло спасло её от цинги.

Около Владимирской церкви Надя остановилась перекреститься на купола, по привычке успев попросить Господа за Серёжу. На ступенях стояла единственная нищенка с синими от холода губами. Надя пошарила в кармане мелочь:

— Возьмите.

За спиной она почувствовала чьё-то дыхание, и тихий голос негромко позвал:

— Надя, Надюша!

Она узнала бы его из тысячи, из миллиона, из миллиарда голосов на планете. Она узнала бы его даже в молчании. С остановившимся сердцем Надя медленно, как во сне, повернулась и упала в широко распахнутые руки.

Надя стала осознавать окружающее в пролётке. Впереди качался заиндевелый круп лошади в зелёной попоне и сгорбленная спина извозчика с поднятым воротником овчинного тулупа. Но главное — рядом сидел Серёжа — её пропавший муж, и бережно поддерживал за плечи. Произошедшее было столь нереальным, что она боялась пошевелиться: вдруг очнётся и окажется в плену миражей, как случалось множество раз за годы разлуки. Ведь слышала же она по ночам его осторожные шаги по комнате, словно бы оживал фотографический портрет на комоде.

Стянув зубами варежку, Надя провела рукой по щеке Сергея, кончиками пальцев ощущая тёплую влагу слёз на холодной коже.

— Ты плачешь?

Он схватил её в охапку и стал неистово целовать в лоб, в глаза, в губы, в платок — куда попало:

— Прости, прости, я не имел права вас оставлять одних.

Надя всхлипнула:

— Наших мам больше нет.

Лицо Сергея закаменело. Отстранённым взглядом он скользнул по проплывающим мимо домам с торчащими трубами от буржуек и тяжело сглотнул:

— Голод? Тиф? Испанка?

— Испанка. Я не смогла им помочь. Они обе в три дня сгорели.

— Их смерть на моей совести. — Сергей крепко стиснул её запястье. — Уехав, я поступил как предатель.

— Нет! — вскрикнула Надя. — Нет, нет и нет. Тогда бы ты тоже погиб! Ты не представляешь, что здесь творилось! Что ни день, то казни, расстрелы заложников. Тебя могли убить на улице просто потому, что кому-то не понравился твой вид или, наоборот, понравилась твоя одежда! Мы жили бы в бесконечном страхе за тебя. Да и теперь… — Она опасливо взглянула на извозчика. — Серёжа, куда мы едем?

— В безопасное место, где сможем нормально поговорить и обсудить дальнейшие действия.

— А почему не домой? — растерялась Надя. — Правда, после уплотнения у меня осталась одна комната, но там вполне спокойно.

Уголок рта Сергея дрогнул в усмешке:

— Мне нельзя показываться в местах, где могут узнать. Я теперь американский гражданин с другой фамилией. И чтобы ты могла уехать со мной, нам придётся заново зарегистрировать брак.

— Тебя арестуют, — заволновалась Надя. Ей захотелось раскинуть руки и спрятать Сергея от ненужных взглядов, подобно птице, что отводит беду от гнезда с птенцами.

Он успокоил:

— Не посмеют. Я приехал как врач с группой специалистов, которые будут налаживать выпуск тракторов «Фордзон» на Путиловском заводе. Механизация России очень нужна, и Советы не станут ссориться с Америкой из-за рядового сотрудника. Кстати, ты согласна снова выйти за меня замуж и уехать в Америку? — Он взглядом нашёл её глаза, и Надя прочитала на его лице тревогу и ожидание.

— Серёжа, я уехала бы с тобой даже на Северный полюс.

— Ну что ж, — он пожал плечами, — можно и на Северный полюс. По крайней мере, увидим полярное сияние. Главное, что мы снова вместе.

— Товарищи комсомольцы, после работы всем собраться на митинг возле инструменталки! — сложив руки рупором, оповестила Катерина.

Чтобы никто не остался неохваченным, она пробежала по рядам работниц и через каждые несколько шагов повторяла: «Всем на митинг! Всем на митинг, посвящённому Международному женскому дню!» Сияя улыбкой, Катерина легонько приплясывала, словно собиралась прямо здесь, в цеху, отбить задорную кадриль в честь очередного митинга, которые шли непрерывной чередой едва ли не ежедневно.

К Фаине она подошла особо и пытливо заглянула в глаза:

— С прошлого мероприятия ты улизнула. Смотри, Файка, достукаешься. Исключат из комсомола — будешь знать.

Прежде чем ответить, Фаина с силой втиснула стержень в плотно утрамбованную песчаную массу.

— Меня ребёнок дома ждёт.

— Ой, знаем-знаем, какой ребёнок! — с хохотом перебила её Катерина. — Почитай каждый день на него у проходной любуемся! Хорош, врать не буду. — Согнув локоть, она шутливо ткнула Фаину под рёбра. — Признавайся, кто он тебе? Ухажёр или жених?

При всей своей доброте Катерина могла быть невыносимой. Фаина сердито глянула на неё из-под руки:

— Никто. Тебе что за дело?

— А меня, может, завидки берут! Надо же, Файка, тихоня тихоней и с ребёнком, а такого видного кавалера отхватила. Кстати, — Катерина вопросительно нахмурилась, — он партийный?

— Не знаю, не спрашивала, — сказала Фаина, чтоб отвязаться.

— А ты узнай да тяни своего кавалера к нам в организацию.

— Он не мой кавалер, — коротко бросила Фаина. Она почувствовала, что покраснела, и усиленно начала трамбовать форму: слишком уплотнишь или оставишь рыхлые места — будущая отливка выйдет в брак. Чтобы приноровиться к работе, пришлось долго постигать азы, и первый рабочий месяц оказался обильно орошён слезами от собственного неумения и боли в распухших пальцах. Фаина искоса посмотрела на Катерину за соседним столом и решила, что сегодня обязательно поговорит с Глебом: честное слово. Она уже много раз порывалась положить конец их непонятным отношениям, но каждый раз, когда видела его глаза и слышала его голос, с затаённой болью откладывала неизбежное на завтра, увещевая себя, что утро вечера мудренее, а сегодня не подходящее время для объяснений, но уж завтра обязательно…