— Партия всё предусмотрела, Усольцева, и первые месяцы вы будете нагонять школьную программу, а уж потом перейдёте к сути дела. Кстати, тебе сколько лет?

Фаина потупилась:

— Много — двадцать два. Старая я уже учиться, да и грамотных без меня хватает. Взять хоть нашу Лидочку и Надю. Очень хорошие учителя, ответственные и гимназию закончили как положено. А у Надежды и учительский аттестат имеется.

— Неверно ты рассуждаешь, товарищ Фаина. — Растопыренной пятернёй Рябоконь взъерошил каштановые лохмы. — Советская власть не может доверить воспитание нового человека старорежимным педагогам и недобитым буржуям. Нам нужны надёжные кадры, выкованные из угнетённых классов. А посему заканчивай пререкаться и иди получи направление на учёбу.

— А детский сад? Я не могу бросить работу, — попыталась отговориться Фаина, — мне ребёнка кормить надо.

— А вот тут ты правильно мыслишь, Усольцева. Раз поставлена на должность и справляешься, значит должна и работать, и учиться.

У нас ведь как? Партия сказала: «Надо» — комсомол ответил: «Есть!»

И работать, и учиться…

Домой Фаина пришла, как прибитая пыльным мешком, и до сего момента никак не могла прийти в себя, прикидывая и так, и этак, как надобно поступить. Был бы рядом Фёдор, он бы присоветовал что-нибудь дельное.

— Не смогу, не сдюжу, — произнесла она вслух, хотя учиться ой как хотелось! Знала бы мама, что её дочку, подёнщицу Файку, вдову-солдатку, которой на роду написано всю жизнь портки мыть, посылают учиться, как столбовую дворянку. Да ради одного этого можно ночами не спать и читать, пока глаза видят.

Развернувшись, Фаина обнаружила, что Надя и Лидочка стоят рядом и переглядываются.

Надя подошла ближе и заглянула ей в лицо:

— Фаина, что-то случилось?

— Вы разговариваете сама с собой, — пояснила Лидочка.

— Заговоришь тут. — Фаина присела на стул и стала смотреть, как ребята собирают из кубиков пирамиду. Верхний кубик обвалил остальные, и мальчишки с визгом кинулись сгребать их в кучу. — Меня посылают учиться.

— О, как прекрасно! — в восторге закричала Лидочка, но тут же осеклась. — А как же мы? Как наш сад?

— Мы будем помогать, — стала уговаривать её Надя. — Фаина, милая, обещаю неизменную поддержку.

— Да! Да! Да! — Лидочка едва не прыгала на одной ножке.

Фаина стиснула руки и обвела взглядом стены детского сада с неизменным лозунгом «Долой неграмотность» рядом с пейзажем французского художника из особняка княгини Вяземской, а потом медленно покачала головой:

— Я не знаю, что делать.

— Господи, нет предела Твоему милосердию, но есть ли предел Твоему терпению?

Отец Пётр посмотрел на прихожанку с маленькой девочкой, что ожидала у свечной лавки. На ней были надеты серая плюшевая жакетка и серая юбка, из-под которой выглядывали разбитые ботинки. Голубая косынка на голове с выбившимся русым локоном подчёркивала нежный цвет лица и глубину глаз под ровными стрелками тёмных бровей.

Совсем пичужка. Женщина выглядела оголодавшим подростком с растерянным взглядом сироты, которую хотелось приласкать и успокоить. Их приходило много — несчастных, мятущихся, нуждающихся в опоре и совете. И отец Пётр утешал, плакал вместе с ними, молил Бога, но как он мог успокоить всех страждущих, если в самой Церкви — теле Христовом — шёл разброд и шатание? Раскольники называли себя обновленцами, или «Живой церковью». Отец Пётр обратил взор к распятию и положил низкий поклон:

— Прости им, Господи, ибо не ведают что творят, — хотя чётко осознавал, что они ведают, ох как ведают! Разве можно в трудное для России время, когда рушатся устои и падают троны, допустить, чтобы единственный островок твердыни уходил из-под ног? Куда бежать людям? Где спасти свою смятенную душу, если само священство мечется, аки огонёк свечи на ветру?

Опустив голову, женщина покорно ждала. Потом наклонилась к девочке и что-то тихо сказала. Девочка кивнула, подошла к иконе и неловко приложилась лбом к киоту, крестообразно распластав по сторонам ручонки.

Отец Пётр вышел из алтаря и подошёл к женщине. Хотя она начала посещать службы недавно, он успел запомнить её лицо среди толпы прихожан. Женщину звали Фаина, и она хотела знать, пойти ей учиться или нет. Простой вопрос, на который прежде он ответил бы без колебаний: «Ну, конечно, учиться! Ученье — свет». Но теперь, когда идёт подмена понятий и совесть заменяется революционной необходимостью, а милосердие рекомендуется применять лишь для «своих», кто и, главное, чему может научить эту скромную женщину, и выстоит ли она под натиском пропаганды?

Вздохнув, отец Пётр положил руку на головку девочки, что осторожно, одним пальчиком, исследовала его епитрахиль.

— Фаина, а вы хотите учиться?

— Очень хочу, батюшка! — Она на секунду зажмурилась и тут же распахнула голубые глаза. — Но если вы не благословите, то не пойду.

«Удивительное смирение и прямота, — подумал отец Пётр. — Такая, пожалуй, выстоит, не сломается».

И всё же он медлил, понимая, что своим «да» обречёт её на сложный путь взлётов и падений. Гораздо более сложный, чем судьба тихих неприметных тружениц, с каких и спросу немного, а в том, что грядут грозные времена, отец Пётр не сомневался.

— В этот раз задание лёгкое, можно сказать, пустяковое, поможем раскулачить хутор и к обеду вернёмся, — произнёс Фёдор Тетерин вроде бы как не обращаясь ни к кому, а на самом деле для Маруси, которая крутилась рядом: то бегала со стопками белья, то убирала посуду со стола. Председатель Реввоенсовета верно скумекал, кого отправлять на обеспечение отряда чоновцев, и комсомолочки были как на подбор — ясноглазые, бойкие, краснощёкие. Сразу видать, что на вольном воздухе росли, а не у фабричных труб да по сырым подвалам.

На всякий случай комвзвода Перетрухин приказал взять на задание тачанку, запряжённую конной парой. Пустыми подводами для вывоза имущества обеспечивал местный Комитет бедноты. Вышли с обозом задолго до полудня. Утренний свежий ветерок ласково ерошил волосы и забирался за шиворот, холодя шею. Солнце пока не вошло в силу, поэтому по просёлку шагалось широко и упруго. Лес по сторонам дороги был по большей части густой, хвойный, с разлапистыми елями, что кололи своими иголками прозрачный воздух. Кое-где по низинам ещё остались бело-синие брызги подснежников, но в канавах уже набирали силу ярко-жёлтые бубенцы купальниц, и совсем скоро по всему лесу вспыхнет и заиграет праздничное летнее разнотравье, от которого захочется петь и любить.

— Хутор дюже богатый, — сыпал словами местный активист Митька Гвоздь, — ихний хозяин был управляющим у барина, да ещё пенькой приторговывал и сало топил. Говорят, погреба у них по сию пору бочками с салом заставлены. И картоха у них лучше всех в округе родилась.

Это я доподлинно знаю, потому что маманя моя завсегда к ним по осени нанималась на подмогу.

— Хорошо платили мамаше? — спросил Перетрухин.

— Не обижалась, — откликнулся Гвоздь и потешно собрал губы в трубочку, — но всё равно кулаки— мироеды и эксплуататоры, потому как нет в них революционной сознательности. У нас, бедноты, ведь как? Мы горой за счастье народное, а они только о своей шкуре заботятся, любое зёрнышко в свою нору тащат. Ведь несправедливо это, когда у одних три лошади в конюшне стоят, а другие на козе пашут! — Он взмахнул сжатым кулаком. — Как есть эти Орликовы — мироеды!

Тетерину не нравился Митька Гвоздь с противной ухмылкой и бегающими глазами и не нравилось участвовать в раскулачивании. Одно дело — бой с вооружённым противником, и совершенно иное — слушать рёв детей и рыдания их мамок. В последний раз, когда раскулачивали хозяйство церковного старосты, в доме были две бабы — молодая и старая, парализованный дед и мальчонка лет семи-восьми. Дед на широкой деревянной кровати мычал, пытался встать и вращал глазами, явно не понимая происходящее. Молодая баба сидела посреди избы, опустив голову, и вскинулась только тогда, когда во дворе замычала корова.