— Дай вам Бог всего, чего хотите! — В эту минуту она согласилась бы положить к его ногам любые сокровища, но вдруг сникла. — А жена вас ругать не будет?

— Нет у меня ни жены, ни детей. Да и семьи теперь нет, все разбежались кто куда. — Он махнул рукой в пространство за оградой дворика.

— Я тоже много кого потеряла. — Фаина опустила голову. — Я в Свечном переулке живу. Там в бывшей москательной лавке домкомбедовский детский сад. Если будет нужна помощь, спросите Фаину, меня все знают, за вашу доброту отслужу чем могу.

Каждый раз, проходя по двору мимо вывески Домкомбеда, Фаина вспоминала, как они прибивали её вместе с Тетериным. Вот тот край держала она, а этого касалась крепкая ладонь Фёдора. Ей так хотелось почувствовать тепло его руки, что однажды она не сдержалась и легонько погладила пальцем красные буквы. Где-то сейчас Фёдор? Жив ли? Не ранен? Чем бы она ни занималась, мысли о Фёдоре никогда не оставляли её голову, тревожа душу постоянным беспокойством. Известно, что в армии всяко бывает.

— Ты чем занимаешься, Фаина? — выглянул из двери новый председатель Комбеда товарищ Перетятько, — толстый, лысый и беззубый. Он всем хвастал, что потерял зубы в царских застенках, но жена бывшего дворника, что водила ребёнка в детский сад, уверяла, что Перетятько в молодости разбойничал и зубы ему выбил рукояткой револьвера сам начальник Петербургской полиции господин Путилин.

— Буквы запачкались, грязь стираю, — нашлась с ответом Фаина и хотела уйти, но Перетятько пытливо взглянул ей в глаза:

— Расскажи лучше, как там наш Фёдор бьёт контру? Небось, он тебе каждый день пишет?

— Если бы так. — Фаина не сумела совладать с голосом, и он жалобно дрогнул. — Ни одной весточки не получила.

— Да неужто? И с оказией приветы не передавал?

— Нет. Как в воду канул.

— Видать, бои идут, — с уважением промолвил Перетятько. — Но ты, Фаина Михайловна, не бойся, он мужик крепкий, выдюжит. А если бы сгинул, то нам в Комбед товарищи бы сообщили — так, мол, и так, сложил голову в героической борьбе за дело рабочего класса. А раз такой бумаги не пришло, значит, он жив и здоров. А перед тем как на гражданскую уйти, поручил мне за тобой приглядывать, насчёт помощи, так что ты уж не стесняйся, если соседей надо приструнить или ещё что.

— Мне с соседями делить нечего, мы ведь с Капитолиной целый день на работе. Затемно уходим — затемно приходим. У Кобылкиных бывает шумновато, но пока терпим. — Она вспомнила, как на прошлой неделе баба Маша и баба Глаша скандалили из-за кошки, за что Акулина грозилась выкинуть животину в окно, отец семейства Николай хохотал и подзадоривал свару, а Тишка бегал по кухне и стучал ложкой по жестяной кружке.

Зато Величко-Величковская днём сидела тихо как мышка и выходила на кухню исключительно по ночам. Через тонкую стенку комнаты отчетливо слышалось, как Розалия Ивановна шаркает ногами по полу, звякает посудой и льёт воду. Несколько раз, выглядывая из двери, Фаина видела, как та, полностью одетая, смотрит в окно, где на брандмауэре напротив ветер полоскал революционный лозунг с нарисованными по краям красно-чёрными уродцами, похожими на рисунок малыша-неумехи.

Фёдор говорил, что после окончательной победы революции все граждане страны Советов станут жить особенной, счастливой жизнью, как нигде в мире. Иной раз Фаина думала, что вполне удовлетворилась бы тишиной в квартире, чтобы Капитолина могла засыпать под тихую сказку, а не крики соседей. Но слава Богу, что пока они сыты, обуты и под родным кровом.

У иных людей и этого нет.

Письмо принесли ближе к полудню. На стук в дверь открыла баба Глаша, что облюбовала себе место в прихожей на старом пуфике. Чтобы было уютнее сидеть, баба Глаша уложила на пуф старое одеяло из лоскутков, из которого вылезали клочки ваты. Сослепу баба Глаша разглядела только шинель с красными стрелами поперёк груди и силуэт будёновки на фоне окна. Сухонькой ручкой баба Глаша ткнула в направлении механического звонка:

— Что стучишь как скаженный? У приличных людей звонки имеются.

— Да я не местный. — Огромными сапогами красноармеец переступил с ноги на ногу. — Слышь, мать, мне бы товарища Фаину. Будь добра, сбегай, позови.

— Сбегай? — взвилась баба Глаша. — Нашёл девку, пятками сверкать. Нету Фаины. И дочки ейной тоже нету. Ступай в старую москательную лавку и спрашивай там. Они в детском саду ошиваются.

— Бабуль, да я ни москательную, ни детский сад не найду. Сказал же, с фронта пришёл.

Да и недосуг мне бегать на розыски, сейчас мой полк мимо пройдёт, не дай бог меня в строю хватятся и объявят дезертиром. — Солдат вынул из-за пазухи измятый серый конверт и протянул бабе Глаше. — Сделай милость, отдай письмецо Фаине.

— Да кто его знает, что у тебя в письме писано, — заартачилась баба Глаша, — я цидульку твою передам и окажусь в заговорщицах. Вон, в нашей деревне у старосты нашли записочку от губернского головы и расстреляли обоих ни за что ни про что. Такие же, как ты, с красными звёздами на шапках и палили.

— Я тебе, бабка, не губернский голова и не староста, а боец Красной армии! — с яростью рявкнул солдат. — Говори, передашь письмо или нет?

— Я передам!

Под враз наступившую тишину из ближайшей двери вышла Розалия Ивановна. В поношенной серой блузке, застёгнутой по горло, и чёрной юбке она походила на классную даму, только что отчитавшую нерадивого ученика.

— Давайте мне вашу корреспонденцию, молодой человек. — Не торопясь, она осмотрела красноармейца сквозь пенсне и, видимо, осталась удовлетворена. — Можете не сомневаться в моей честности. Я отбывала каторгу, когда вы ещё не родились.

— Политкаторжанка! — На лице у красноармейца нарисовался восторг. Почтительно сорвав с головы будёновку, он вытянулся по стойке смирно.

Розалия Ивановна приосанилась:

— Именно, так.

С почтенным полупоклоном он опустил конверт в протянутую ладонь Величко-Величковской и полушёпотом произнёс:

— Благодарствуйте, товарищ политкаторжанка!

С царственным достоинством та кивнула, словно ей передали высочайшую грамоту.

Едва за красноармейцем захлопнулась дверь, как баба Глаша с криком взвилась на Розалию Ивановну:

— И куда это ты суёшься без спроса? Мне конверт был даден, а не тебе! Ишь, выскочила, как лягушка из лопуха. — Она скривилась и передразнила: — «Можете не сомневаться в моей честности»! А я, получается, нечестная! Воровка, да? Скажи, воровка?

На шум в коридоре подтянулась Акулина, за ней баба Маша, и когда в общей сваре шустрый Тишка выхватил из рук Розалии Ивановны конверт, в коридоре закипала драка трое на одного.

Но Величко-Величковская, закалённая на каторге, не привыкла давать себя в обиду.

— Ах вы, куры безрогие, — сказала она зловещим шёпотом, — да когда вы у себя в деревне коровам хвосты крутили, я генерал-губернатору шесть пуль в грудь всадила, и рука не дрогнула!

В наступившей тишине стало слышно, как ойкнула баба Маша, а баба Глаша вдруг замахала руками и закрестилась:

— Убивица! Чур нас, чур!

— Нас, террористов, царская охранка боялась, а вы и подавно не запугаете, — отрезала Величко-Величковская и только тут заметила под ногами растерзанный и изжёванный Тишкой конверт.

Запершись в своей комнате, Розалия Ивановна Величко-Величковская ссыпала клочки письма в бронзовую пепельницу, доставшуюся вместе с комнатой, заложила руки за спину и принялась кругами ходить по комнате. За зиму она успела вышаркать ногами дорожку по ковру, косо расчерчивающую цветистый бухарский узор. В её тюремном прошлом движение помогало сосредоточиться и не дать выход гневу, что огнём приливал к голове и камнем давил на грудь. Будь её воля, то вся семейка этих проклятых пролетариев давно летела бы кувырком туда, откуда приехала. Скот должен жить в стойле, а не рядом с людьми.

Не ради такого человеческого отребья она гнила на каторгах и стояла перед судьями в ожидании приговора. В памяти навсегда врезались тёмные мантии, полутёмный зал заседаний, защитник отводит глаза в сторону.