Наконец Лидочка вспомнила, что можно пересказать детям сказку про деревянного мальчишку Пиноккио, который совершенно точно ничем не питался, и вздохнула свободнее.

Хлопотами Фаины детский сад постепенно обрастал имуществом. Из вымершей квартиры верхнего этажа позаимствовали венские стулья и детскую лошадку на колёсиках. Фёдор Тетерин собственноручно повесил на стену алый лозунг «Да здравствует социалистическая революция!» и принёс конфискованный на рынке горшок с геранью. Большинство книг для ребят за зиму сгорели в печках, поэтому уцелевшие ценились едва ли не на вес золота. Но тем не менее Фаине удалось добыть несколько книг и подшивку дореволюционного журнала «Игрушечка» для детского чтения. Правда, книги оказались на французском языке, но Лидочка уверила, что справится с чтением, и в знак доказательства бодро спела весёлую французскую песенку, которая потом долго звучала в голове занятными переливами, наподобие жур-тужур.

Уполномоченный Отдела народного образования, к которому прикрепили детский сад, велел взять в особняке княгини Вяземской скатерти и посуду.

— Бери, товарищ Фаина, сколько надо, не стесняйся, теперь всё народное.

И всё же, выбирая вещи, в Фаининой голове беспрестанно крутилась заповедь «не укради и не пожелай добра ближнего твоего». Чужое оно и есть чужое — не заработанное и не подаренное, а взятое без дозволения хозяев. С острым чувством неловкости она набрала охапку скатертей с вензелями и несколько ящиков посуды, в основном тарелок и чашек. Очень хотелось взять себе маленькую кофейную чашечку, похожую на лепесток розы, но она сурово отодвинула её в сторону.

— Если надо ложки, то ищи в другом месте, — сказал сторож, который проверял ордера на реквизированное имущество, — ложки и вилки товарищи в первый же день растащили. Ложку ведь что — сунь в карман, и готово. Это тебе не сервиз какой или ваза с голыми девками. — Кривым пальцем с чёрным ногтем он ткнул в угол зала, где стояла синяя ваза едва ли не в рост самой Фаины.

— Да, такую не утащишь, — согласилась она.

— То-то и оно! — Сторож с довольным видом уселся в глубокое кресло, на шёлковой обивке которого явственно виднелись подпалины от солдатских самокруток, и уставился в расписной потолок, созерцая телеса кое-как прикрытых нимф и сатиров, что плясали в круг, взявшись за руки.

Сама княгиня Вяземская жила тут же в одной из комнат для прислуги. Толстая, старая, с трясущимися щеками, её сиятельство смотрела сквозь узорчатое стекло двери и качала головой из стороны в сторону. Когда Фаина выносила коробки с чашками, казалось, что взгляд княгини простреливает ей спину, и она потом долго чувствовала между лопаток неприятный холодок презрения и ненависти.

Вслед за посудой предстояло добиться питания для детей. Здесь Фаина была настроена очень решительно.

— До наркома дойду или до самого Зиновьева, но по куску хлеба для детей власть должна найти, — сказала она Лидочке после того, как посуда и скатерти заняли свои места на полках. — Раз дали тарелки, то пусть обеспечат что в них положить. Не могу смотреть, как дети с голоду пухнут. Сяду на пороге в Петросовете и буду сидеть, пока не примут. Народная они власть или нет?

Поход Фаина начала с Домкомбеда, хотя знала, что Тетерин всей душой рад бы помочь, но нет у него полномочий распределять продовольствие.

— Бумагу пиши, — велела она, когда Фёдор с огорчением покачал головой. — Так, мол и так, прошу выделить в бедняцкий детский сад пять фунтов хлеба ежедневно, фунт повидла и льняного масла. И ещё припиши что-нибудь этакое, жалостливое, чтоб рука не поднялась отказать.

— Жалостливое! — Он хмыкнул и с иронией посмотрел ей в глаза. — Да в Петросовете таких просителей знаешь сколько? Под горлышко! — Он провёл ладонью под подбородком. — И все на жалость давят. Всем надо. Я недавно на митинге Путиловского завода был, так рабочие уполномоченного по хлебу едва не на тряпки порвали. Глотки лужёные, орут, кулаками машут! Думал, отряд красноармейцев пришлют, чтоб усмирить толпу. Голод в стране, сама знаешь. Кроме того, тебя охрана дальше порога не пустит.

— Посмотрим, — упрямо сказала Фаина, — я не для себя прошу, а для ребятишек. Думаешь, их дома досыта кормят? Да у них у всех от голода рёбра можно пересчитать и цыпки на руках. А самый мелкий мальчонка, сынишка Дуськи из десятой квартиры, будто столетний дед ходит и на палочку опирается. Лето на дворе, а дети ни одного яблочка в глаза не видели! Знают только щи из крапивы да лебеды.

От пристального взгляда Тетерина у неё горели щёки и казалось, что он видит её всю насквозь вместе с тайными мыслями о робкой нежности от заправленной за ухо пряди волос, которые она прятала даже от самой себя.

— Ты давно не приходил пить чай, — брякнула она пришедшую в голову глупость и тут же смутилась до слёз. — То есть я хотела сказать, что вчера, когда привозили дрова на зиму, я не могла найти тебя и подумала, что давно не видела. — Она всё больше запутывалась в словах, пока окончательно не сбилась с мысли и замолчала.

— А ты хочешь, чтобы я пришёл? — Тетерин сделал шаг вперёд и подошёл к ней вплотную.

У Фаины перехватило дыхание. Она хотела отшутиться, перевести разговор на пустяшное, но вместо этого утвердительно кивнула:

— Да. Буду ждать. Отчитаюсь о том, как сходила в Петросовет.

— Ну, тогда до вечера? — то ли спросил, то ли пообещал Фёдор. — Кстати, посмотрю на твоих новых соседей. Приструню их, если надо.

— Соседи… — Фаина подняла глаза к небу. — Они вроде бы неплохие, но очень шумные. Представляешь, в ванной уложили спать мальчишку. Сказали, всё равно воды нет, так зачем месту зря пропадать. А ночью он проснулся, видать испугался, и ну орать. Да ещё головой ударился в корыто для стирки. Ох, и шуму было! Капитолина после переполоха полночи не спала. Угомонилась под утро, так я не знала, как её в сад растолкать.

— Ты соседей не распускай, — посоветовал Фёдор, — а то привыкнут хозяйничать, потом не выкуришь с насиженных мест. Тем более что на следующей неделе к вам ещё жиличка въедет. Вчера приходила с ордером. Сказала — старая партийка, ссыльнокаторжная. Ты там будь с ней поосторожнее. Похоже, она малость того, — он покрутил пальцами в воздухе и вздохнул. — Эх, и ломали людей в царских острогах! Не зря мы буржуев и дворян сковырнули с власти. Вот увидишь, наша советская, рабоче-крестьянская тюрьма будет самой справедливой тюрьмой на свете!

Фаина таки выбила продовольствие. Прибежала в детский сад, когда сумерки уже перемешивали бледное небо с серой водой рек и каналов, а по кровле скользили последние солнечные лучи. Лидочка с Капитолиной ждали её на скамейке перед входом.

— Ну что? — спросили Лидочкины глаза, и в ответ Фаина победно улыбнулась:

— Будем кормить детей! Обещали со следующей недели поставить нас на довольствие. Сам товарищ Кожухов хлопотал перед наркомом просвещения. Ох, и устала я! — Она притянула к себе Капитолину и пригладила ладонями её светлые волосёнки. — Побежали мы, Лидочка, у нас ещё дела.

— Доброй ночи, Фаина Михайловна.

Фёдор давно ушёл, а Фаина всё сидела на стуле и улыбалась. Если бы кто-нибудь год назад, да какой там год — пару месяцев назад предсказал, что она сможет беспечно улыбаться, то Фаина стала бы спорить. Она была уверена, что после потери Настеньки никогда — вы слышите! — никогда её губы не сложатся в улыбку.

Время шло к полуночи, Капитолина давно спала, и комната освещалась лишь кругляшом луны сквозь оконное стекло. Фаина посмотрела на пустую чашку, из которой пил Фёдор, и потом на свою руку, которую он держал в своей руке.

Помнится, свидания с мужем не оставляли в душе чувства тёплого покоя и умиротворения. Тогда она боялась отца, боялась людской молвы, боялась за мужа, который уходил на фронт, оставляя её одинокой и бесприютной, боялась за себя и за не родившегося ребёнка. Казалось, что прежняя жизнь состояла из одних страхов, как матрёшка замкнутых один в другом.