— С наступающим тебя, родненькая.

В поселковой школе обязательно была ёлка, а дома они с мамой Верой праздновали Рождество, непостижимое и немного таинственное, как любое рождение. Накануне праздника делался вертеп из картона и чайной обёртки со слоем фольги, которую мама Вера копила целый год. Мятая фольга с приставшими чаинками ещё хранила терпкий запах чайного листа. Чтобы выпрямить складки, он возил по ним чайной ложкой и думал, что сразу после Рождества девки начнут ходить по домам петь колядки, и, может быть, вместе с ними придёт молоденькая фельдшерица, что вместе с усатой докторшей колола их классу прививки от кори.

Ясли для вертепа были сделаны из спичечного коробка, а фигурки овец из желудей, обклеенных серой ватой, — они получились почти как настоящие, только крошечные. Позади самодельной конструкции мама Вера зажгла керосиновую лампу. И когда в темноте дома вертеп озарился неровным мерцающим светом, Фрица подхватил такой поток любви и нежности, что он заплакал и уткнулся маме Вере в колени.

— Родненькая моя, родненькая… — Всхлипывая, он сморкался в фартук, пахнущий подсолнечным маслом и хлебом, и беспрестанно твердил то, что лежало сейчас на сердце: — Родненькая моя, родненькая.

Твёрдыми ладонями мама Вера гладила его по стриженой голове, по ушам, по плечам и тоже плакала, не то от счастья, не то от сожаления, что между двумя мужчинами выбрала не бравого лейтенанта Чураева, а нескладного паренька с испуганными глазами и тонкой шеей, и теперь коротает вековухой недолгий бабий век.

Прищурившись, Фриц Иванович посмотрел в сторону леса, словно бы ожидал, что тот самый паренёк вот-вот выйдет ему навстречу, да не один, а за руку с соседской девчонкой. Полинка имела тощие косицы, вредный характер и ехидные карие глаза, в которые он влюбился в последнем классе.

Воспоминания о Полине всегда оставляли после себя болезненное ощущение былой раны.

Фриц Иванович встал на ноги и потянул за собой санки с привязанным топором. Завтра он вернётся в город не один, а вместе с красавицей-ёлочкой.

Рита не успела среагировать, когда около двери раздалась короткая трель электрического звонка. С криком «Мама, я подойду!» Рома её опередил.

— Спроси, кто там! — Рита доставала бельё из стиральной машины и держала на весу тазик, откуда свешивался рукав Галиной блузки.

— Ага!

Рита поставила тазик на табурет и обтёрла руки о полотенце.

— Иду, Ромочка!

Она заторопилась, потому что услышала щелчок замка. Сколько раз запрещала детям самостоятельно открывать дверь — и всё бесполезно, хоть кол на голове теши.

Её насторожил озадаченный вид Ромы, который стоял на пороге и смотрел в одну точку.

— Рома, что случилось?

Он сделал круглые глаза:

— Мааам.

— Кто? Кто там?

— Не кто, а что, — сказал Рома. — У дверей опять стоит ёлка.

— А почему у вас две ёлки? — спросила Лина, едва войдя в комнату. Широко раскрыв глаза от удивления, она осмотрела импровизированный лесок с плюшевым мишкой на детском стульчике и зайцем в плетёной корзинке.

Всю дорогу из детского дома она молчала, комкая в руках свой рюкзачок, набитый чем-то мягким и лёгким, и лишь на подходе к дому подняла голову:

— Я завтра поеду обратно?

— Нет, — оптимистичным голосом сказала Рита, надеясь, что Лина не уловит в интонации нотки тревоги. — Тебя отдали нам на все каникулы.

Она сама боялась своего решения, потому что второго числа надо выходить на работу, а значит, дети будут дома одни. Удивительная безответственность с её стороны, если учесть Линины непредсказуемые выходки. Но оставить ребёнка на праздники в детском доме казалось верхом жестокости. Особенно порадовала поддержка детей, чего Рита никак не ожидала. Рома с пониманием кивнул головой, а Галя коротко бросила:

— Правильно, мама.

Наверное, Лина всё-таки угадала её нерешительность, потому что вдруг остановилась и серьёзным голосом произнесла, словно давала клятву:

— Я буду вести себя хорошо, вот увидите.

«Линочка, милая, как долго я ждала этих слов!» — вспыхнуло надеждой в душе у Риты.

Она посмотрела на красный помпон на шапочке у Лины, слегка покачивающийся в такт дыханию, на тёмное небо с густыми тучами, на Линино личико с решительно сжатыми губами. Ей захотелось обнять девочку, прижать к себе, сказать что-то необыкновенно доброе и благодарное. Но боясь спугнуть нарождающееся доверие, Рита потуже завязала шарф, кое-как обёрнутый у Лины вокруг капюшона, и скупо кивнула:

— Я в этом не сомневаюсь.

Она специально не наряжала ёлки, чтобы Лина включилась в общие хлопоты. Выставила детям ящик с игрушками и ушла в кухню:

— Давайте, друзья мои, хозяйничайте самостоятельно. Я вам полностью доверяю.

Она тяжело опустилась на стул и сгорбила плечи от хронической усталости. Надо бы загрузить посудомойку, а когда дети уснут, завернуть подарки. Рита налила себе в чашку кипятка, подумала насчёт чая или кофе, но лень было даже протянуть руку, чтобы достать заварку. Она прислушалась к быстрому говорку Ромы:

— Вы вешайте шишки, а я буду разматывать гирлянду.

Ему в ответ раздалось хихиканье, потом что-то звякнуло, стукнуло и зашуршало.

Рита осторожно подошла к двери и заглянула в гостиную: девочки копались в ёлочных игрушках, а Рома ползал на четвереньках по полу и тянул гирлянду вокруг стульчика с медведем.

Хорошо, что Лина сегодня сказала такие важные слова. Ей пришлось многое пережить и, наверно, ещё многое предстоит. Рита горестно покачала головой. Сегодня она встретила её бывшую мать Светлану.

Сначала она её не узнала. Коренастая женщина в белом лыжном костюме вылезла из машины и оперлась на распахнутую дверцу. Похоже, ждала кого-то или решала, в какую сторону пойти. Фиолетовая шапочка с меховой опушкой напоминала колпачок Санта-Клауса. Наверное, так и было задумано. Нетерпеливым жестом женщина достала из кармана мобильник, бросив в трубку несколько коротких фраз, затем подняла голову и встретилась взглядом с Ритой. Несколько секунд они не шевелясь смотрели друг на друга, потом черты Светланы как-то оплыли, будто стёрлись, застыв на морозе ломкой стеклянной улыбкой. Резким движением она села в машину, завела мотор и вырулила на дорогу, а Рита посмотрела ей вслед и подумала, что эта женщина никогда больше не будет счастлива, потому что её поступок будет сидеть глубоко внутри, как крыса в норе, и прогрызать в душе рваные раны.

— Мама, — позвала Галя.

Рита обернулась.

— Мама, а что ты наденешь на Новый год?

— Не знаю, я ещё не думала.

— Надень то платье, синее, ну ты знаешь. — Галя изобразила рукой складки. — Я хочу, чтоб ты была красивой, как Снегурочка.

— Лучше я наряжусь Дедом Морозом, — попыталась отшутиться Рита, но Галя осталась непреклонна:

— Мама! Синее платье. Не забудь.

Светлана вставила штепсель в розетку, и ёлочная гирлянда вспыхнула россыпью разноцветных огней, запутавшихся среди изумрудной пластиковой зелени. Пёстрые лампочки рассыпали по потолку горох ярких бликов.

Светлана подошла к окну. От движения воздуха золотистые шары на ёлке легонько качнулись, словно на них опустились снежные хлопья. За окном темнота, на столе бутылка шампанского и деликатесный набор суши из японского ресторана. Дорого и изысканно.

«Под суши надо пить саке, а не шампанское», — вяло подумала она и уставилась в окно на редеющий поток машин.

Скоро Кремлёвские куранты пробьют полночь, стрелки постоят в одной точке, а потом большая дрогнет и пересечёт отметку первого года жизни без наказания по имени Лина. В прошлом году они с Линой к Новому году вырезали снежинки из бумаги. Они с Линой… Светлана поднесла руку к губам и замерла. Мысли о Лине давно стали её постоянными спутниками. Как она там, в детском доме? Не обижают ли, сыта ли? В первое время после расставания основой разума и чувств была злость, но когда она схлынула, память вновь и вновь с головой окунула в прожитое вместе. Вот Лина колотит погремушкой по стулу и заливисто хохочет. Вот они с букетом идут в первый класс и им вслед летит чей-то горячий возглас: «У вас удивительно красивая дочка!» Вот Лина с открыткой в руках стоит у её кровати: «С Восьмым марта, мамочка! Давай я прочитаю тебе стишок!»