Зажмурившись, он нараспев произнёс её имя со своей фамилией:

«Маргарита. Маргарита Волчегорская». Звучало красиво и гармонично.

Как дальше действовать, Никита не представлял, тем более, что ему очень деликатно, но твёрдо дали от ворот поворот. И в довершение ко всему они с Ритой могут никогда больше не встретиться случайным образом, а значит, надо выбросить из головы нелепую фантазию и заняться делом.

— Но, в конце концов, Галя и Рома хотят иметь страусиную ферму, а детские мечты должны сбываться, — сварливо пробормотал он вполголоса, прежде чем подхватить на плечо тяжёлую балку.

Через месяц работы спина постепенно распрямилась, а ноги перестали гудеть. Теперь Рита успевала справляться гораздо раньше, чем в первые дни почтовой службы, и в три часа уже неслась в школу забирать детей.

Городская жизнь постепенно входила в своё русло, но вечерами, когда дети лежали в своих кроватях, Рита смотрела на клочок неба между домами и тосковала по лунной дорожке на глади озера и по верхушкам сосен, наполненных звоном ветра. Всё-таки пролетевшее лето оставило после себя добрый след тепла, пришедшего после волны холода. Гриша с Милой успели пожениться. В тот день в школе проводили родительские собрания, и пришлось метаться из одного класса в другой, так что на свадьбу она не пошла, но клятвенно обещала навестить молодых в ближайшее время.

Дружба с Фрицем Ивановичем сводилась к коротким сообщениям по телефону, но ему тоже был обещан визит ближе к Новому году.

«Жду обязательно», — категорично заявил он при прощании.

— Ура, ура! — наперебой закричали Рома и Галя, поэтому Рите ничего не оставалось, как присоединиться к всеобщему ликованию.

О Надежде Максимовне Рита ничего не слышала и слышать не желала — к чему перетирать труху плохих отношений?

Из всех воспоминаний — приятных и не очень — она гнала от себя только образ сероглазого мужчины с длинными волосами, перехваченными резинкой. В отношениях с противоположным полом она избрала своим девизом «больше никогда» и даже написала эти слова пальцем на запотевшем стекле электрички, что увозила их из Пустошки в Петербург.

Вчера она разносила пенсии и особенно устала. Даже не физически, а морально. Тяжело видеть одиноких стариков с глазами, полными безнадёжности. Многие из них воспринимали почтальона как посланца небес и сразу же начинали суетиться, предлагать чаю, оправдываться, что будь они чуть-чуть помоложе, то ходили бы на почту сами, а не беспокоили почтальона. Только одна старушка встретила её враждебно. Волосы у неё были ядовито выкрашены хной, а губы отливали лиловой помадой.

— Что так поздно? Я пенсию вчера ждала.

— Я не знаю, — сказала Рита, — нам деньги сегодня выдали.

— А кто знает? — взорвалась старушка. Наклонив голову, она сердито затрясла оранжевыми кудельками. — Кто знает?

Каждую купюру она буквально выхватывала у Риты из рук и подносила близко к глазам, словно бы обнюхивая. Смотреть на неё было грустно и жалко.

Из квартиры бабули Рита вышла с тягостным чувством вины перед своими родителями, которых никак не могла собраться навестить. С родителями получалось сложно: папа наотрез отказывался переезжать в Петербург, а отрывать детей из хорошей школы и заново налаживать жизнь на Дальнем Востоке боялась Рита. Да и ютиться впятером в однокомнатной квартире родителей не очень хотелось. Но если папа продолжит упорствовать, то ничего не останется, как взять детей в охапку, купить билет в одну сторону и распрощаться с Петербургом.

От неопределённости с родителями голова шла кругом, и наверное поэтому общение с каждым стариком переживалось с особенно обострёнными чувствами.

Весь октябрь погода испытывала горожан сыростью, перемежая холодные мелкие дождики с нудными затяжными ливнями. Налипая на обувь, пожухлая листва купалась в лужах. На мокрых скамейках сидели нахохленные воробьи. Заботливые хозяева нарядили собак в комбинезоны. Впрочем, Огурец избежал горькой клоунской участи собачьей одёжки и весело месил лапами грязь на пустыре за домом, хотя последующее мытьё переносил с оскорблённым выражением морды и утешался только кусочком сыра, за который легко мог продать свою бессмертную душу. Дома потускнели и помрачнели, а тротуары запестрели зонтиками.

«Разносить почту под дождём — хорошее наказание для каторжников», — подумала Рита.

Прикрыться зонтом она не могла, потому что мешала сумка, которая оттягивала плечо. Немного выручал полиэтиленовый плащ с капюшоном, но с него прямо на лицо постоянно летели холодные брызги дождя, и чтобы стряхнуть с ресниц влагу, приходилось трясти головой, как норовистой лошади. После половины первого круга разноски Рита перестала обращать внимание на дождь, потому что вымокла с ног до головы и сохранение сухости перестало иметь значение. Главное — сберечь почтовые отправления, а почтальон обойдётся. Чтобы открыть дверь парадной, она подула на замёрзшие пальцы и тут краем глаза ухватила что-то знакомое, словно бы мозг получил слабый сигнал: внимание!

Инстинктивно прижав сумку к животу, она резко обернулась, но увидела только мамочку с коляской. Почудилось. Рита решительно вошла в подъезд, разом ощутив блаженное тепло сухого помещения.

На несколько мгновений она прислонилась спиной к стене, позволяя себе краткий отдых. Приближались ноябрьские праздники, и в сумке лежала целая пачка поздравительных открыток. То, что люди продолжают посылать открытки, да ещё и поздравлять друг друга с исчезнувшими праздниками, явилось для неё маленьким открытием. Даже подумалось — а не послать ли открытку родителям, например, к Новому году? Попросить обоих детей подписаться под поздравлением и нарисовать сердечки или смешную рожицу, как делалось в докомпьютерную эпоху.

То-то будет радости! Не секрет, что электронные формы коммуникации сжирают теплоту общения и безликий смайлик никогда не сравнится с наивной калякой-малякой, пририсованной детской ручкой, да и телефонные звонки не могут составить конкуренцию кусочку бумаги, что можно в любую секунду достать и прижать к сердцу.

При свете тусклой лампочки Рита начала раскладывать корреспонденцию по ящикам, изрядно забитым пёстрыми рекламными бланками.

И всё же что-то не давало покоя, будоражило сознание, как бывает, когда стараешься вспомнить хорошо известное, но забытое.

Письмо из Пенсионного фонда не влезало в ящик. Высвобождая место, Рита вытащила за уголок рекламу из магазина с фотографией банки варенья, опоясанной по кругу надписью «Малина».

«Малина, малина, Лина! — мелькнуло вдруг в памяти. Точно, Лина! Там за трансформаторной будкой стояла Лина и смотрела на неё, — поняла Рита. — Но почему она не в школе? Опять убежала?»

Оставшуюся почту Рита разложила со скоростью сортировочного автомата и стала листать записную книжку в телефоне: Фриц Иванович, Лена, Вика, сантехник Коля, парикмахерская, поликлиника, школа… Рита закусила губу — неужели стёрла? Нет. Вот, есть!

Она нажала кнопку вызова.

Когда телефон заиграл мелодию вальса Штрауса, Светлана недовольно поморщилась. Она только что вернулась из банка и едва успела сделать глоток кофе — конечно эспрессо и конечно без сливок.

Рядом с чашкой кофе на подносе стоял стакан с ледяной водой, в которой плавала долька лимона.

— Алло?

Откинувшись в кресле, Светлана сняла туфли на высоком каблуке и положила ноги на стол, что позволяла себе делать, когда была абсолютно уверена в безопасности. Секретарша знает, что беспокоить начальницу во время отдыха — себе дороже.

— Светлана? Добрый день. Это Маргарита. Помните, няня Лины?

Ещё бы не помнить!

О чём бы она ни спросила, кофейный перерыв был жестоко испорчен. Светлана Кирилловна поставила чашку на поднос и с досадой в голосе произнесла:

— Конечно, помню.

Продолжать фразу и подталкивать разговор она не намеревалась, давая понять, что не расположена к беседе. Сколько раз ругала себя, что отвечает на звонки, не глядя на монитор. Надо будет, наконец, очистить карту памяти и занести нежелательные номера в игнор, чтобы не беспокоили. Запустить бы в эту Риту стаканом с водой, как в секретаршу, и закрыть вопрос раз и навсегда.