— Нормальной мебели пока нет, жду окончания строительства, поэтому не судите строго мой рабочий беспорядок. Отдыхайте, я сейчас накрою на стол.

— Да мы, собственно, ни на что не претендуем, — начал отнекиваться Фриц Иванович, но Никита уже наливал в чайник воду.

Он в первую очередь позаботился, чтобы на кухне были бойлер, чистая вода из скважины и хорошая индукционная плита с большой духовкой.

Широкое окно открывало вид на загон для страусов, и их нескладные фигуры на фоне русских берёзок придавали окружающему пространству нотку сюрреализма. По холодку, пробежавшему по хребту, он ощутил присутствие Риты. Она встала за его спиной. Никита выругал себя за то, что едва не выронил из рук чашку. Рита мягко, но решительно отобрала у него из рук посуду:

— Позвольте я вам помогу.

В её серых глазах таяли льдинки отчуждения. Оказывается, страусы — чудесное средство, чтобы расположить к себе женщину.

Никита вспомнил: когда родители узнали о страусиной ферме, мама заявила, что ему немедленно следует обратиться к психотерапевту, а лучше сразу к психиатру для экстренного лечения. Отец от шока выбросил из окна любимый кактус, который в тот момент поливал.

Распечатывая пачку печенья, Никита с сожалением сказал:

— Я узнал, что вы остались без мужа. Прошу прощения за своё навязчивое поведение.

Она быстро вскинула голову:

— Рома разоткровенничался? Я заметила, что вы ему сразу понравились.

— Нет, Галя.

— Галя? — В Ритином голосе прозвучало тягучее удивление. — Ну тогда ваши страусы нашли короткий путь к её сердцу. Галя у нас девочка сдержанная. Но вам не за что извиняться, это я была неправа.

— Рита… — Он увидел, что она напряглась, и быстро спросил: — Вы оценили мой подарок?

Она пожала плечами:

— Ещё нет, но теперь обязательно посмотрим.

— Я так и понял, что вы не открывали коробку. — Он помолчал. — А можно я как-нибудь вас навещу?

Отрицательный ответ Никита предвидел, и её категоричное «нет» воспринял как должное, хотя таинственная кошка, обитающая в людских душах, неприятно царапнула по самолюбию.

С видимой лёгкостью он покорно сказал:

— Нет так нет. Но сюда вы всегда можете приехать.

— Спасибо. Я знаю.

Она поставила чашки на поднос, который отыскался за микроволновкой, и вышла из кухни, оставив витать в воздухе еле уловимый запах клевера. Позже, выливая заварку, он обнаружил в чайнике несколько розоватых клеверных головок и решил, что отныне будет добавлять их в чай.

Всю обратную дорогу Рома с Галей строили планы по открытию страусиной фермы. Распри за место на сиденье были забыты, спор зашёл лишь из-за того, сколько заводить страусов.

Никита Алексеевич посоветовал начинать с одной семейки из самца и двух самочек, но Галя считала, что нечего мелочиться, птиц купить надо много, чтоб продавать яйца в ресторан.

Под детскую болтовню Рита думала, что напрасно Никита напрашивался на продолжение знакомства. Разве он не видит, что она почти старуха с тусклой кожей и обломанными ногтями? Мало того, то ли от стресса, то ли от недоедания, но с зимы стали ужасно выпадать волосы, и от пышной причёски, которой она втайне гордилась, остался какой-то крысиный хвостик.

Жалкие попытки сделать причёску и накрасить губы не в счёт — для того, чтобы следить за собой, надо иметь желание нравиться себе и окружающим. А её женские желания иссякли вместе со слезами. И мысли у неё теперь короткие и приземлённые, лишь о том, как свести концы с концами и чтобы дети забыли горе.

Она покосилась на Фрица Ивановича, который сосредоточенно объезжал ямы на дороге:

— Фриц Иванович, я высказать не могу, как я вам благодарна за эту поездку. Посмотрите на радость Гали и Ромы. У них даже лица стали другие. А эти страусы такие забавные!

— И хозяин тоже, — заметил Фриц Иванович.

Рита смешалась:

— Ну да, и хозяин. Хотя и удивляюсь, как он решился переехать сюда из города.

Фриц Иванович вздохнул:

— Решиться на серьёзный поступок всегда трудно, особенно если большинство окружающих тебя осуждают. Если бы в своё время моя мама Вера… — Он оборвал речь, потому что те воспоминания были очень острыми, колкими, ломкими, и одна мысль о том, что могло бы случиться, если бы не хрупкая девушка в потрёпанной гимнастёрке, приводила его в ужас.

Сбросив скорость, Фриц Иванович прислушался к беседе на заднем сиденье.

— Если страусы помогут нам разбогатеть, то мы сможем починить дровяник и переложить печку, а ещё подвести в дом горячую воду, как у Фрица Ивановича, — бубнила Галя, загибая пальцы. — И маме тогда можно будет не работать, а сидеть дома и варить обед.

Тут Рита подумала, что чего-чего, а дома она насиделась вдосталь, и если через месяц она не устроится на работу, то к Новому году они не разбогатеют, а совершенно точно обеднеют.

Рома послушно кивал, но в конце добавил, что ещё неплохо бы купить пару моделек вертолёта и иногда запускать над фермой, чтобы страусам было не скучно.

Дома детей ждал сюрприз, потому что сразу с крыльца Рита прошла в кладовку и вынесла оттуда подарок Никиты. Внутри, обёрнутое в ячеистый полиэтилен, лежало страусиное яйцо размером с поллитровую банку. В глазах Ромы и Гали сквозило такое благоговение, что было решено яйцо сварить, раскрасить и покрыть лаком на вечное хранение или до той поры, пока не появится своя страусиная ферма.

Половину яйца раскрашивал Рома, а половину Галя.

— Мама, а ты помнишь Лину? — спросила вдруг Галя, когда рисовала на яйце голубые полосы.

— Конечно помню. А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Вспомнила, и всё.

Галя изобразила на волнах крошечную лодку с человечком. Потом подумала и добавила к ней парус, чтоб лучше держалась на плаву. Без паруса в море никак нельзя.

— Знаете, Фриц Иванович, мне её жалко. Я знаю, каково это, когда жизнь рушится в один момент, — призналась Рита, глядя, как Надежда Максимовна потерянно бродит по двору. Судя по внешнему наблюдению, соседка совершенно забросила хозяйство. За прошедшую неделю на альпийской горке успел дать побеги высокий хлыст конского щавеля, а на веранде несколько дней стояла неубранная посуда. Вчера Рита заметила, как Надежда Максимовна взяла в руки тяпку, несколько раз ковырнула в грядке кустик клубники и снова бросила тяпку в сарай.

Чтобы улучшить обзор, Фриц Иванович вытянул шею и ворчливо заметил:

— У всех нас хотя бы раз рушилась жизнь, Риточка. Абсолютно у всех. И у вас, и у меня, и даже у тех страусов, что клюют корм на ферме у Волчегорского. Но Надежда должна справиться. — Он помолчал. — Если, конечно, хватит ума понять, как поступить правильно. Иногда для человека самое трудное — поступить правильно, несмотря ни на что.

Она сидели в саду Фрица Ивановича под старой яблоней с пунцовыми яблоками, сочными, но очень кислыми.

— Кстати, мне сегодня звонили Мила с Гришей и пригласили в сентябре на свадьбу, — сообщила Рита.

— О как! — Фриц Иванович поднял руку и сорвал яблоко. — Значит, Григорий оказался лучше, чем я думал. Ну, как говорится, совет да любовь. — Он покатал яблоко в ладонях и отдал Рите: — Пусть ваши ребята придут и нарвут, сколько смогут. Эти яблоки лёжкие, долежат до Нового года и станут сладкими.

Закинув голову, Рита оценила масштабы урожая вёдер в пять или шесть. Можно и насушить, и наварить, и наесться от пуза. Неудобно пользоваться чужой добротой, но в её финансовом положении не резон отказываться от помощи.

— Спасибо, завтра же и придём.

Назавтра метеорологи предсказывали умеренно тёплую, сухую погоду. Их выводы подтверждались розовым закатом, что купался в лучах солнца над дальним лесом. Похожие на смирных овечек серые облака медленно гуляли по небу.

Рита потрепала по загривку Огурца, который прижимался к её ногам. Памятуя о своём страшном жизненном опыте, он всё ещё не рисковал отходить далеко от хозяев.

— Вот и славно, — подвёл итог Фриц Иванович. — Мои дети ленятся заниматься заготовками, а мне эта яблоня дорога, и очень обидно, когда яблоки пропадают. Я посадил её для мамы Веры, когда окончательно уезжал из села. Старая яблоня, старый дом, старый хозяин… — В его голосе зазвучала горечь. — Когда меня не станет, мои дети перестанут сюда ездить, всё обветшает окончательно. Но в память обо мне сын с дочкой, конечно, не будут продавать дом. — Он сделал паузу. — Продадут внуки. Так же, как вам продали дом Полины. Она сказала, что не выйдет замуж, моя Полина, — Фриц Иванович покачал головой, — и останется одинокой на всю жизнь. За меня выйти замуж не может, а за другого не хочет. Вот такие пироги.