Несмотря на жару, Фриц Иванович почувствовал такой холод, что завернулся в плед. Усевшись в любимое кресло на веранде, он набрал номер телефона дочки и обиженно проворчал:

— Почему не звонишь? Может, я давно уже умер.

Если у него портилось настроение, он всегда звонил дочери. Только она умела отвлечь его своей болтовнёй о внуках, о работе, о гениальном муже, который не умел ввернуть лампочку, но зато прошёл все ступени сложнейших тестов компьютерной иерархии.

Сын предназначался для благостного состояния духа. Володька не умел пространно говорить, и беседы обычно ограничивались односложными фразами о погоде и самочувствии.

— Привет, папа! Как дела?

— Всё нормально.

В самом деле, не рассказывать же сыну о радикулите или атеросклерозе?

Во время хандры Фриц Иванович сетовал, что дети выросли эгоистами и им лень лишний раз набрать номер телефона отца, но в остальное время его сердце замирало от счастья, что нить его жизни не оборвалась, ведь иначе ни Варя, ни Володька не появились бы на свет. А ещё он каждый день благодарил того танкиста, которой втащил его в железное нутро танка, жаркое и дымное.

Именно тогда почти утраченная память начала снова запечатывать события в свою копилку. Наверное потому, что чутьём загнанной зверюшки он уловил отсутствие смертельной опасности. Прикрывая глаза, Фриц Иванович вспоминал, как танкист привёз его в медсанбат и подтолкнул к усатому санитару в белом халате. У того были большие руки, пропахшие карболкой, и низкий прокуренный голос. Люди кругом говорили на непонятном тогда для Фрица русском языке, и всё происходящее приходилось угадывать.

С ободранных коленок сочилась кровь, но он давно привык молча терпеть боль. Санитар потрепал его по голове и повёл куда-то длинным коридором, где стояли кровати с ранеными. Раненых было очень много, и при их появлении они приподнимались на локтях и провожали взглядами. Фриц вжал голову в плечи, стараясь стать совсем крошечным, как делал во время обстрела или бомбёжки. Главное, что уловил его нос, — был запах пищи, поэтому всё остальное перестало иметь значение. Когда перед ним поставили тарелку каши, он внезапно забыл о существовании ложки и стал быстро и жадно лакать через край густую массу с невероятным запахом тушёнки и лаврового листа. Фриц только не понял, почему женщины, стоявшие вокруг, смотрели на него и плакали.

Перед сном Рита долго смотрела на икону Ксении Блаженной и пыталась представить, как святая, хрупкая и усталая, в мужской одежде бродит по улицам Петербурга. Много лет, год за годом.

В лицо ей хлещет суровый ветер с дождём, она дует на озябшие пальцы, крестится на храм и птицей кружит вокруг Невы, оставляя на мостовой клочья своей души. Хотелось ей помочь, накормить, обогреть и приютить. Должно быть, счастливы те семьи, чьих предков в своё время благословила тонкая женская рука, иссушенная тяжестью добровольного бремени.

Когда Рита возвращалась мыслями к часовне на Смоленском кладбище, то всегда вспоминала родителей. Она корила себя за то, что целый год не видела маму и папу. Не должны дети и родители жить далеко друг от друга, ведь им дано так мало времени побыть вместе.

«Ксения, милая заступница, умоли и упроси за моих любимых», — повторяла она про себя до тех пор, пока не заснула. Разбудил телефонный звонок. Рита слепо зашарила рукой по тумбочке у кровати. Сколько сейчас времени? Час ночи? Два? Три?

Чтобы не разбудить детей, она в одной рубашке выскочила на улицу, тускло расцвеченную светом луны. Сырые доски ожгли босые ноги ночным холодом.

— Алло, слушаю.

Сначала в трубке слышались сдавленные рыдания мамы. От ужаса Ритино сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Мама! Мама!!! Что случилось?!

— Рита, Риточка… — Мама, всегда спокойная и весёлая, рыдала в голос. — Риточка, всё хорошо. Теперь действительно всё хорошо. Папу привезли из операционной, и доктор сказал, что жить будет долго.

Одной рукой Рита нащупала стул и опустилась на сиденье.

— Вы в больнице? Почему? Ты же говорила, что вы с папой едете в санаторий?

— Я тебя обманывала, ведь у вас и своих проблем хватает, — зачастила мама, — в последний год папе было плохо, очень плохо. А вчера он стал задыхаться, и я вызвала «Скорую». — Мама громко высморкалась. — Оказалось, что там, в больнице, новое оборудование. И квоты. И самое главное — из Москвы приехал профессор, чтобы провести обучение… Рита, я так счастлива! — Мама снова зарыдала.

— Мама, мы немедленно все приедем! — Рита вскочила и заметалась по двору, лихорадочно сдёргивая с верёвки вещи, которые попадались под руку. Скомкала и прижала к груди Ромины трусики. Уронила на траву сарафан Гали. — Мама, ты слышишь? Я беру билет прямо сейчас.

— Нет-нет, ни в коем случае! Я прошу тебя, не делай этого!

— Но почему?

— Ты только не обижайся, — мамина речь стала замедляться, — но ваш приезд — это лишние волнения и хлопоты. Радостная суета — всё равно суета, а папе сейчас нужен покой. К тому же сразу после больницы его направляют в санаторий для реабилитации. — Мама вздохнула. — И я даю тебе честное слово, что теперь это правда.

Когда Рита ехала на велосипеде из магазина, сумка порвалась, и яйца стали одно за другим вываливаться на дорогу. Резко затормозив, Рита соскочила с седла как раз в тот момент, когда последнее яйцо шмякнулось ей на ногу и глянцевой жёлтой плёнкой растеклось по парусиновой туфле.

Зная, что одна на дороге, она громко воскликнула:

— Зла не хватает!

— Уверены? — откликнулся откуда-то из кустов мужской голос. Листья раздвинулись, и высокий мужчина легко перепрыгнул через канаву, густо заросшую бурьяном.

У него было приятное лицо с серыми глазами и светлые волосы, собранные сзади в конский хвост.

Покраснев, Рита посмотрела на дорогу с разбитыми яйцами:

— Уверена. А ещё больше уверена в том, что мне придётся возвращаться в магазин.

— Хотите, я вас подвезу?

Мужчина подошёл ближе, и Рита сразу вспомнила, где его видела. Тогда была весна, и она шла к остановке через островок мать-и-мачехи.

«Надеюсь, он не имеет в виду мой велосипед», — подумала она, а вслух сказала:

— Я сама умею крутить педали и не люблю ездить на багажнике с незнакомцами.

Он не походил на маньяка или разбойника, но осторожность ещё никому не помешала. Уголки его губ дрогнули в улыбке:

— Боже упаси! Я предлагаю вам поездку в автомобиле. Он стоит за поворотом. А велосипед мы положим в багажник. А чтобы вам не пришлось ездить с незнакомцами, то представляюсь: меня зовут Никита Волчегорский.

— Маргарита Ильинична, — произнесла она с достоинством королевы, посмотрев на размазанное по туфле яйцо.

Выглядело комично.

— Кстати, я видел вас на остановке в Петербурге. Помнится, у вас был потрясающий авангардный маникюр, — сказал Никита, и не удивил — те, кто видел Аринин маникюр, не забудут его никогда.

— Похоже, мы живём в одном районе. — Он помолчал и поправился: — Точнее, жили.

— Почему жили? — поинтересовалась Рита как можно равнодушнее.

— Потому что я уехал из города.

Наклонившись, он отодрал от своих джинсов головку репейника и зашвырнул её в кусты.

— Ещё одна, — Рита указала на рукав футболки.

Он чуть сконфуженно пожал плечами:

— Вышел в лес, посмотреть, есть ли грибы, а вместо этого нацеплял репейника.

— Говорят, в этом году грибов нет.

— Я заметил. — Он вопросительно поднял брови. — Так вы принимаете моё предложение насчёт поездки?

Рите представила, что если сейчас развернёт велосипед, то придётся пару километров по жаре пилить обратно в посёлок к магазину, а потом снова в обратный путь. Хотя с другой стороны, ей меньше всего хотелось разговаривать с посторонними. Но предложение показалось заманчивым.

Она подумала, что грех отказывать человеку в возможности сделать доброе дело, и, усаживаясь в машину, сказала: