прочно в гениях застрял.

Почему, не зная сам,

он писал, писал, писал.

Издавал за книгой книгу.

Ездил в Сочи, ездил в Ригу.

За границей побывал.

И писал, писал, писал.

На груди носил медаль.

Вот и все. «А где мораль? —

Спросят, — столько намарали?!»

Что поделать, нет морали.

Сказка есть. Морали нет.

…жил да был один поэт…

* * *

Зимою город меньше раза в два.

Похрустывают мерзлые слова.

В автобусах теснее, но теплее.

И так загримирована аллея

под чистое постельное белье

Дома вдоль улиц, выстроившись в ряд,

дверями, как зубами, тарахтят.

И прячут бледнолицые девицы

худые пальцы-спицы в рукавицы,

а солнце, охладевшее к земле,

болтается в серебряной золе.

И часа не пройдешь — замерзнет нос,

как старый перезрелый абрикос

наморщится, в платочек протекая.

И по привычке небо протыкая,

над крышами взвивающийся шпиль

орет, сдурев: «Я — вертел! Дайте гриль!»

Дикая любовь

Больные зубы — хуже нет недуга,

а тут еще прекрасный наворот —

влюбиться в стоматолога, в хирурга,

который между прочим зубы рвет.

Какая бестолковая случайность.

— Откройте рот. Закройте…

И потом,

со мной еще такого не случалось,

чтоб я дарил талончик на прием.

Зубная боль — под левую лопатку,

а там не зуб, там в общем-то крупней…

И не понять — какому богу взятку

мне надо дать, чтоб объясниться с ней.

Не скажешь ведь, в уютном кресле сидя,

где зуб на зуб от страха не идет:

«Я вас люблю так искренне, так сильно…»

Войдешь, и слышишь вновь:

— Откройте рот.

А что мне рот, когда сильнее зуба

болит внутри! Да что там говорить! —

Зуб можно вырвать, но смешно и глупо,

когда душа… ее не удалить.

Прощаю зуб, но как мне быть с любовью?

Есть у судьбы особая печать,

и за любовь мы чаще платим болью…

— Откройте рот. Придется удалять.

Инкубатор

Могучие грозные дяди,

имея приличный оклад,

в костюмах лоснящихся сзади

уверенно в креслах сидят.

Не курицы и не гусыни,

но место для высидки есть…

щедра на таланты Россия,

талантов в России не счесть!

Высиживать может не каждый.

И первого встречного зад

без выучки многоэтажной

на высидку не утвердят.

И дяди гордятся местами,

у них исторический труд:

таланты растут под задами,

таланты, как надо, растут!

И жен, и отечества ради,

листая, как судьбы, листы,

могучие грозные дяди

размашисто ставят кресты.

Да что там! Не дяди — атланты!

Шуршат над столами года,

высиживаются таланты

и гении… иногда.

Монолог бывшего

уличного пса

Я собака, я не плачу,

я скулю на лунный свет.

Обещали жизнь собачью,

а собачьей жизни нет.

В черный год меня позвали,

пригласили в конуру.

На цепи и без медали

я когда-нибудь умру.

Мне ошейник режет шкуру,

под хвостом живет блоха,

и плывут куда-то сдуру

надо мною облака.

В рационе — миска супа

да консервы из костей.

Оттого и лаю глупо

на прохожих и гостей.

Я хвостом виляю криво,

я зеваю сквозь клыки,

а собачьи перспективы,

как и прежде, далеки.