- Не кричи! - неожиданно тихо и миролюбиво сказал Петруха. - В больницу нельзя - огласка!.. мне это не фасон…
- Подлец ты! - сказал Илья и с презрением плюнул в ноги Филимонова. Я тебе говорю - отправляй в больницу! Не отправишь - скандал подниму хуже ещё…
- Ну-ну-ну! Не того… не сердись… Он, поди, притворяется…
Илья вскочил на ноги. Но тогда Филимонов отпрыгнул к двери и крикнул:
- Иван! Позови извозчика - в больницу, пятиалтынный… Яков, одевайся! Нечего притворяться-то… не чужой человек бил, - родной отец… Меня не так ещё мяли…
Он забегал по комнате, снимая со стен одежду, и бросал её Илье, быстро и тревожно продолжая говорить о том, как его били в молодости…
За буфетом стоял Терентий. В уши Илье лез его вежливый, робкий голос:
- Вам за три или за пять копеек?.. Икорки? Икорка вся вышла… Селёдочкой закусите…
На другой день Илья нашёл себе квартиру - маленькую комнату рядом с кухней. Её сдавала какая-то барышня в красной кофточке; лицо у неё было розовое, с остреньким птичьим носиком, ротик крошечный, над узким лбом красиво вились чёрные волосы, и она часто взбивала их быстрым жестом маленькой и тонкой руки.
- Пять рублей за такую миленькую комнатку - недорого! - бойко говорила она и улыбалась, видя, что её тёмные живые глазки смущают молодого широкоплечего парня. - Обои совершенно новые… окно выходит в сад, - чего вам? Утром я вам поставлю самовар, а внесёте вы его к себе сами…
- Вы горничная? - с любопытством спросил Илья.
Барышня перестала улыбаться, у неё дрогнули брови, она выпрямилась и с важностью сказала:
- Я не горничная, а хозяйка этой квартиры, и муж мой…
- Да разве вы замужем? - с удивлением воскликнул Илья и недоверчиво оглянул сухонькую, стройную фигурку хозяйки. На этот раз она не рассердилась, а засмеялась звонко и весело.
- Какой вы смешной! То горничной называет, то не верит, что замужем…
- Да как верить, ежели вы совсем девочка! - тоже с усмешкой сказал Лунёв.
- А я уже третий год замужем, муж мой околоточный надзиратель…
Илья взглянул ей в лицо и тоже тихонько засмеялся, сам не зная чему.
- Вот чудак! - передёрнув плечиками, воскликнула женщина, с любопытством разглядывая его. - Ну, что же, - снимаете комнату?
- Решённое дело! Прикажете дать задаток?
- Конечно!
- Я часика через два-три и перееду…
- Пожалуйте. Я рада такому постояльцу, - вы, кажется, весёлый…
- Не очень… - усмехаясь, сказал Лунёв.
Он вышел на улицу улыбаясь, с приятным чувством в груди. Ему нравилась и комната, оклеенная голубыми обоями, и маленькая, бойкая женщина. Но почему-то особенно приятным казалось ему именно то, что он будет жить на квартире околоточного. В этом он чувствовал что-то смешное, задорное и, пожалуй, опасное для него. Ему нужно было навестить Якова; он нанял извозчика, уселся в пролётку и стал думать - как ему поступить с деньгами, куда теперь спрятать их?..
Когда он приехал в больницу, оказалось, что Якова только что купали в ванне и теперь он спит. Илья остановился в коридоре у окна, не зная, что ему делать, - уйти или подождать, когда товарищ проснётся. Мимо, тихо шлёпая туфлями, проходили один за другим больные в жёлтых халатах, поглядывая на него скучающими глазами; со звуками их тихого говора сливались чьи-то стоны, долетавшие издали… Гулкое эхо разносило звуки по длинной трубе коридора… Казалось, что в пахучем воздухе больницы невидимо, бесшумно летает кто-то, вздыхая и тоскуя… Илье захотелось уйти из этих жёлтых стен… Но один из больных шагнул к Илье и, протягивая руку, сказал негромко:
- Здравствуй!..
Лунёв поднял глаза на него и отшатнулся, изумлённый…
- Павел!.. И ты здесь?
- А кто ещё? - быстро спросил Павел.
Лицо у него было какое-то серое, глаза смущённо и тревожно мигали… Илья кратко рассказал ему о Якове и воскликнул:
- Как тебя перевернуло!
Павел вздохнул; губы у него вздрогнули; как виноватый в чём-то, низко опустив голову, он хриплым шёпотом повторил:
- Перевернуло…
- Что у тебя? - участливо спросил Лунёв.
- Ну… Будто не знаешь…
Павел мельком взглянул в лицо товарища и снова опустил голову.
- Заразился?
- Конечно…
- Неужто от Веры?
- От кого же? - угрюмо ответил Павел.
Илья тряхнул головой.
- Вот и я когда-нибудь тоже влечу…
Павел, доверчиво глядя в глаза ему, сказал:
- Я думал - ты побрезгуешь теперь мной… Шатаюсь тут, вдруг вижу ты!.. Стыдно стало… отвернулся, прошёл мимо…
- Умён! - с укором сказал Илья.
- Кто тебя знает, как взглянешь? Болезнь поганая… Вторую неделю здесь торчу… Такая тоска, такая мука!.. Ночью - словно на углях жаришься… Время тянется, как волос по молоку… И как будто в трясину тебя засасывает, и некого крикнуть на помочь…
Он говорил почти шёпотом, а лицо у него вздрагивало, руки судорожно мяли полы халата.
- А Вера где? - задумчиво спросил Илья.
- Чёрт её знает, - с горькой усмешкой сказал Грачев.
- Не ходит?
- Приходила раз - я выгнал… Видеть я её не могу! - зло прошептал Павел.
Илья укоризненно взглянул на его искажённое лицо и сказал:
- Ну, это ты ерунду порешь!.. Коли хочешь справедливости, так и сам будь справедлив. Чем она виновата?
- А кого мне винить? - вполголоса горячо воскликнул Павел. - Кого? Я ночи напролёт думаю - отчего моя жизнь скомкалась? Оттого, что я Веру полюбил, да?.. Про мою к ней любовь - в небе звёздами не напишешь!..
Глаза Павла покраснели, из них тяжело выкатились две большие слезы. Он смахнул их со щёк рукавом халата.
- Всё это пустые слова… - сказал Лунёв, чувствуя, что ему Веру жалко больше, чем Павла. - Ты мёд пил - хвалил: силён! - напился - ругаешь: хмелён!.. А каково ей? Ведь и её заразили?
- И её! - сказал Павел и дрогнувшим голосом спросил:- А ты думаешь, не жалко мне её? Я её выгнал… И, как пошла она… как заплакала… так тихо заплакала, так горько, - сердце у меня кровью облилось… Сам бы заплакал, да кирпичи у меня тогда в душе были… И задумался я тогда надо всем этим… Эх, Илья! Нет нам жизни…
- Да-а! - протянул Лунёв, странно улыбаясь. - Творится что-то… мудрёное! Давит всех и давит. Якову отец житья не даёт, Машутку замуж за старого чёрта сунули, ты вот…
Он вдруг тихонько засмеялся и сказал, понизив голос:
- Одному мне везёт! Как о чём подумаю - пожалуйте, готово!
- Нехорошо ты говоришь, - пытливо глядя на него, сказал Павел, смеёшься, что ли?
- Нет, кто-то другой смеётся! Надо всеми нами смеётся кто-то… Гляжу я в жизнь - нет в ней справедливости…
- Я тоже вижу это! - тихо, но как-то всей грудью воскликнул Павел.
На лице его вспыхнули красные пятна, а глаза его засверкали живо и бойко, как, бывало, у здорового.
Они стояли в полутёмном углу коридора, у окна, стёкла которого были закрашены жёлтой краской, и здесь, плотно прижавшись к стене, горячо говорили, на лету ловя мысли друг друга. Откуда-то издали доносился протяжный стон, похожий на гудение струны, которую кто-то задевает через равные промежутки времени, а она вздрагивает и звучит безнадёжно, точно зная, что нигде нет живого сердца, способного успокоить её болезненную дрожь. Павел горел от сознания обиды, нанесённой ему тяжёлой рукой жизни; он тоже, как струна, вздрагивал от возбуждения и торопливо, бессвязно шептал товарищу свои жалобы и догадки. А Илья чувствовал, что слова Павла точно искры высекают из его сердца, они зажгли в его груди то тёмное и противоречивое, что всегда беспокоило его. Он чувствовал, что на месте его недоумения пред жизнью вспыхнуло что-то иное, что вот-вот осветит мрак его души и успокоит её навсегда.
- Почему, ежели ты сыт - ты свят, ежели ты учён - прав? - шептал Павел, стоя против Ильи, сердце к сердцу. И оглядывался по сторонам, точно чувствуя близость врага, который скомкал жизнь его.
- Кто слова наши поймёт? - сурово воскликнул Илья.
- Да! С кем говорить?
Павел замолчал. Лунёв задумчиво посмотрел в глубь коридора. Теперь, когда они замолчали, стон раздался слышнее. Должно быть, чья-то большая и сильная грудь стонала и велика была её боль…
