Одной фантазии своей царицы,

И все вражды свои сосредоточил

На арлекине. Этот арлекин

Был — тем же роком! — одарен красивой

Наружностью, небрежностью изящной,

К артисту так идущей, и всегдашним

Высоким мненьем о своей особе.

Все женщины по нем с ума сходили:

Из-за него маркизы, герцогини

Дрались, чтоб с ним в блестящем фаэтоне

По Кьяйе прокатиться... Это, впрочем,

Всё б ничего! но этот херувим

И виделся, и снился Коломбине!

Напрасно ей твердит несчастный карло,

Что арлекин — бездарный фат, хвастун,

Глуп — колоссально глуп!.. «Ты лишь послушай,

Как он поет! Где ставит ударенья?

О, ужас! на предлогах и союзах!

Не ясно ли, что у него нет сердца!

Что льнет к тебе он, diva^[71], потому,

Что от тебя Неаполь без ума,

Что — ты царица в нем, и что готовы

Мильонные расстроить состоянья

С тобою дуки, нобили, банкиры».

Всё тщетно! страсть ей не дает покоя!

Его не слушают; ему велят,

Как тень, везде следить за арлекином;

Ей доносить, где был он, что он делал,

С кем говорил, устраивать им встречи,

И третьим быть лицом при этих встречах!

Ах! это время жил он постоянно

Под страхом бури... Если он, бывало,

Недобрые к ней вести принесет, —

«Ты лжешь, ты лжешь! — кричала Коломбина;

Вы все против меня, уроды, черти!

Я задушу, чудовище, тебя!

Прочь с глаз моих!» — и diva, как тигрица,

Кидается на Пеппо. «Вон, бездельник!»

За ним бегут, выталкивают в двери,

И с лестницы бросают в спину туфлю...

Он, впрочем, знал, внизу стоял в портоне,

Знал, что за ним пошлют, — и появлялся:

Мрак в комнате; лежит в постели diva,

Готовая сейчас же умереть

В жестоких спазмах: стоны и рыданья;

«Вот, — говорят ему, — ты до чего

Меня доводишь, каменное сердце!»

И как собака, чувствуя провинок,

К хозяину ползет, вертя хвостом

И голову понуря, пробирался

Он к ней тихонько и просил прощенья,

Садился на скамейку, утешал,

Молил ее на жизнь не покушаться,

Оправдывал неверного и клялся,

Что сам он лгал, что он всему виною,

Что он сейчас пойдет за ним, отыщет

И приведет... И diva возвращалась

К сознанию... рыданья утихали,

К нему протягивалась ручка... он

Бежал искать красавца, приводил —

И diva их встречала — уж здорова,

Кокетливо одета, и красою

Сияя, точно солнце после бури, —

И Пеппо должен был сиять с ней вместе.

Был наконец и день назначен свадьбы,

Вся труппа в ней участье принимала.

Всё, что смешит Неаполь — всё смеялось,

Но Пульчинелль был самым шумным гостем.

За молодых пил тосты, сочинил

И прочитал им в честь эпиталаму,

Смеялся, но — с гостями уходя,

От них скользнул в какой-то переулок,

Направо шел, налево, как, куда

Не думая, не видя в темноте,

И вышел вдруг к клокочущему морю.

И там, у шумных волн остановился...

Что делал там он? — то, буквально, мраком

Покрыто: ночь темна была, как гроб.

Во мраке слышен был лишь грохот моря;

Из Африки дул раскаленный ветер,

И словно тысячи бесов иль фурий

Рвались в дома, деревья гнули, выли,

И на подмогу им из недр земли

Из кратера Везувия летели

В фонтане пламени и в клубах дыма

Бесчисленные демонские силы...

Вкруг ладзарони в ужасе бежали

С своих ночлегов, по всему побрежью,

И долго помнили об адской ночи,

Notte d'inferno: слышались им стоны

И страшные проклятья в реве бури,

Их сохранило только заступленье

Пречистой девы... Что же делал Пеппо —

Там, на террасе, выходящей в море?

Он никогда и сам не мог сказать...

Как будто дух его тогда носился

В пространстве, в этих африканских вихрях

И землю разорвать хотел и море,

И только к утру в маленькое тело

Вернулся и взглянул вокруг себя, —

А вкруг ладьи разбитые лежат,

И трав морских по необсохшим камням

И на сыром песке торчат лохмотья.

Стихает море. С севера прохладой,

Исполненной благоуханий чудных

С полей и вилл цветущих Позилиппа,