Режиссер забраковал уже полдюжины вариантов, но все впустую. Творческий тандем забуксовал.
Теплым летним вечерком расстроенные соавторы решили немного развеяться и прогуляться по «красавице Одессе». Задумчивые компаньоны не спеша бродили по улочкам и оказались в небольшом скверике. Дни стояли погожие, и все лавочки были заняты праздным людом. На самой широкой скамье молодые парни криминального вида, в кепочках-восьмиклинках, тельняшках и со сверкающими рандолевыми фиксами, отчаянно резались в карты. Один из игроков — смазливый малый с острым взглядом и непослушной челочкой — в запале борьбы вдруг яростно выругался: «Чтоб тебя! Опять кралечка вразрез!»
Этим жаргонным выражением картежники называют ситуацию, когда дама при раздаче оказывается между двумя тузами.
Не дожидаясь ответа его партнеров, поэт уже тянул коллегу за рукав в сторону гостиницы.
— Скорее! Скорее! Песня готова! Надо только успеть записать! — бормотал вдохновленный автор.
Реплика неизвестного одессита помогла: за какой-то час родилось произведение, над которым Карпеко и Эшпай безуспешно бились неделями.
Новинку продемонстрировали режиссеру — он остался доволен. Теперь можно было снимать задуманный эпизод. Мотор! Камера! Дубль три! И в кадре появляется, идущий «походкой пеликана» хулиган Яшка, за которым столь же вальяжно передвигаются два дружка-гитариста. Пятачок при этом строил глазки встречным барышням и весело распевал:
Два туза, а между
Кралечка вразрез,
Я имел надежду,
А теперь я без.
Ах, какая драма,
Пиковая дама,
Всю ты жизнь испортила мою.
А теперь я бедный,
И худой, и бледный,
Здесь, на Дерибасовской, стою.
Девочки любили,
А теперь их нет,
И монеты были,
Нет теперь монет.
Ах, какая драма,
Пиковая дама,
Всю ты жизнь испортила мою.
А теперь я бедный,
И худой, и бледный,
Здесь, на Дерибасовской, стою.
Мальчики, на девочек
Не кидайте глаз,
Все, что вы имели,
Вытряхнут из вас,
Ах, какая драма,
Пиковая дама,
Всю ты жизнь испортила мою.
А теперь я бедный,
И худой, и бледный,
Здесь, на Дерибассовской, стою.
Успех картины превзошел все ожидания, а «Кралечку» стал распевать весь криминальный мир Одессы-мамы. Правда, последний куплет они почему-то игнорировали. Видимо, «отсутствие монет» не пришлось уркаганам по вкусу: они сами привыкли «вытряхивать» их из граждан, а тут стать жертвой какой-то «девочки» — это, извините, не по понятиям.
Спустя год новый заказ с киностудии вновь привел Карпеко в прекрасный южный город. Как-то раз, задержавшись на съемках, он поздним вечером спешил в гостиницу. Внезапно дорогу преградили трое амбалов:
— Дядя! Пиджачок не жмет? А часы не мешают? Мы-таки избавим вас от этих хлопот! Скидывай все сюда! Позвольте поухаживать! — с характерным одесским акцентом произнес главарь.
Карпеко, в недавнем прошлом фронтовик, не растерялся:
— Ребята, меня нельзя раздевать. Я ваш гимн написал.
Бандиты оторопели:
— Это какой? «Сижу на нарах как король на именинах»?
— Нет. «Кралечка вразрез».
— Кому фуфло толкаешь, шляпа?! «Кралечку» он написал! А Гимн Советского Союза тоже ты написал?
— Так я докажу, — пошел ва-банк автор. — Вы знаете два куплета, а в песне их три.
И, не дожидаясь вопросов, исполнил заключительное четверостишье.
Громилы поверили сразу: не может же человек с ходу взять и сочинить недостающие строчки. Значит, не врет дядя.
— Ладно, мужик, пойдешь с нами, — приказал старший.
Поэт уже не боялся хулиганов, ему стало любопытно, чем же закончится история.
Поплутав по темным дворикам, компания оказалась на богатой малине. Длинный стол, застеленный сияющей альпийским снегом белой скатертью, лучшие блюда и напитки перед гостями, коих поэт насчитал полтора десятка. Во главе сборища восседал симпатичный мужчина лет тридцати в элегантном костюме. На лацкане пиджака, к своему немалому удивлению, Владимир Карпеко разглядел университетский значок.
Один из «конвоиров» поэта обратился к пахану:
— Коська, мы привели тебе человека, который написал нашу песню.
— Пусть исполнит, — барственно кивнув, приказал молодой человек.
Видимо, жиган остался доволен и песней, и ее автором. Далеко за полночь, насладившись культурным обществом, он распорядился проводить дорогого гостя до гостиницы. Прощаясь, один из провожатых наклонился к поэту и прошептал:
— Коська велел тебе сегодня вечером с шести до семи гулять по Дерибасовской.
Предвкушая продолжение ночного приключения, Карпеко так и поступил. Ровно в семь к нему подошел Коська собственной персоной, одетый с головы до ног во все белое и даже со свежей белой розой в петлице. Светски поприветствовав знакомого, он произнес: «Теперь ты можешь ходить по Одессе в любое время дня и ночи. Тебя никто не тронет. Мы тебя показали».
Слово пахана оказалось твердым.
Оказывается, многие «запрещенные» песни были написаны официальными поэтами и композиторами, а исполнены советскими артистами. Им еще и зарплату за это платили.
Вообще, стоит отметить странную вещь — блатная песня вольготно чувствовала себя в советском кинематографе. Конечно, как иллюстрация отрицательных персонажей, но факт занятный — блатная лирика выполняла в СССР (анти?) — идеологическую функцию.
Интересно, что во времена перестройки в кадре стали появляться еще недавно запрещенные исполнители: Вилли Токарев, Михаил Звездинский, Бока часто играли в картинах конца 80-х начала 90-х, причем самих себя.
Примеров исполнения запрещенного репертуара с большого экрана было немало и во времена СССР. Считайте! В первом звуковом фильме «Путевка в жизнь» (1931) Михаил Жаров мастерски исполнил «Жили-были два громилы», а в киноэпопее Григория Козинцева «Юность Максима» он же спел «Цыпленок жареный», в культовой картине «На графских развалинах» фоном, в ресторанной сцене звучат «Мальчики налетчики», в фильме Владимира Басова «Возвращение к жизни» (1971) по мотивам нашумевшей в 60-х повести Ахто Леви «Записки Серого Волка», главный герой поет лихую вещицу — «Корешок мой Сенечка и я» (примечательная деталь — на кассете Бориса Сичкина, записанной в начале 80-х в Нью-Йорке, объявляя эту «воровскую песенку», он говорит, что в фильме она прозвучала именно в его исполнении). Юрий Никулин мастерски сделал «Постой, паровоз!» в комедии Леонида Гайдая. Высоцкий прорвался на экран с лихими одесскими зарисовками в «Опасных гастролях» и «Интервенции».
