— Сева, ты же понимаешь, я сейчас не могу работать, займи мне денег.
— Какой разговор, Алик, — сказал я. — Тысячу тебе хватит? Вот, возьми.
— Вот хорошо, спасибо тебе, — сказал Алик, — в субботу поеду на толчок.
— Алик, какой толчок?! Зачем тебе толчок?!
— Ты понимаешь, Сева, я должен Любе купить шубу, ей там так холодно!
С этими словами Алик вышел из комнаты, а я еще минут десять сидел окаменевший… Потом, бросив все дела, помчался к Алику домой. Просил, чтобы за ним последили, чтоб на суд не ехал машиной, чтоб не оставляли его одного, чтоб… Он взял машину у кого-то и поехал по той же дороге. Примерно в том же месте он покончил с собой, намеренно разогнав машину и резко затормозив. Это случилось 11 декабря 1974 года. Ему было всего 36 лет… Он похоронен на Еврейском кладбище в Одессе».
Главный герой данной главы Алик Ошмянский (Фарбер) также приятельствовал со своим тезкой. Вот как звучит рассказ о тех событиях из его уст.
Алик Ошмянский (Фарбер). Лос-Анджелес, 2002
«Берисон был заметной личностью в городе в шестидесятых годах. Огромный, как медведь, и очень добрый, неправдоподобно добрый. Его постоянно приглашали куда-то выступать. Считалось, если праздновалась свадьба и не было Алика — свадьба не удалась. У него была любимая. Не помню ее имени. Очень красивая молодая женщина. Они поехали с Аликом на его машине куда-то за город отдохнуть и попали в аварию. Она погибла, а он выжил. И все. Его как подменили с тех пор. Он замкнулся в себе. Как-то я встретил его бредущего по трамвайным путям, он шел и не слышал, как ему сигналит вагоновожатый…
Несколько месяцев спустя он тоже разбился на машине. Авария, вроде грузовик какой-то на ночной дороге. Но люди говорили, что он сам приехал на место аварии, где погибла его любовь, и направил автомобиль в пропасть. Об этом происшествии была даже статья в одесской газете».
Память талантливого музыканта Алика Ошмянского хранит массу уникальной информации: воспоминания о годах юности, проведенных в Одессе, о людях, окружавших его, и интересных событиях, происходивших на берегах Черного моря, и не только. Сегодня певец и композитор Ошмянский, скрывшийся когда-то под «шпионским» псевдонимом Фарбер, живет и работает в Лос-Анджелесе.
О его эмигрантских «путях-дорогах» повествует глава «Одессит с цыганской душой» в моей первой книге «Русская песня в изгнании». Если она попадала вам в руки, то вы, наверное, помните, что он оказался едва ли не единственным из певцов-эмигрантов третьей волны, чей голос стал известен в СССР задолго до его отъезда из страны.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что в очередной свой приезд в Калифорнию я поспешил увидеться с легендарным исполнителем и обстоятельно побеседовать о начале творческого пути, истории появления «той самой», первой записи, о коллегах и друзьях юности. За щедро накрытым столом, за что отдельное спасибо очаровательной жене музыканта Рае, началась в тот летний вечер наша встреча.
— Алик, вы родились в 1944 году, окончили музыкальную школу имени профессора Столярского, учились в консерватории, знали весь цвет творческой Одессы, до эмиграции в 1975 году руководили многими музыкальными коллективами. Попробуйте, как художник-импрессионист, широкими мазками воссоздать атмосферу, царившую в Одессе на рубеже 50–60-х годов.
— Одесса вообще самый музыкальный город, который я знаю. Мы жили в коммуналке в самом центре — угол Карла Маркса и Дерибасовской. Весной, летом из каждого окна неслись звуки гитары, баяна, звучали патефоны, потом стали появляться магнитофоны. У нас в квартире жила соседка-портниха, тетя Аня, очень бедная женщина, вечно в штопаных чулках, такая скромная. Но у нее единственной в нашей коммуналке был трофейный патефон и пластинки Лещенко. Раз в год, на ее день рождения, приходили гости, и они заводили этого запрещенного певца. Я всегда очень ждал этот день, чтобы насладиться его голосом. Так я впервые и услышал Петра Лещенко, кстати. А несколько лет спустя тетя Аня умерла, и представляешь, у нее все матрасы и перины оказались просто забиты деньгами. Я так удивился — вела настолько аскетичный образ жизни, но буквально спала на миллионах… Ну ладно, речь не о ней.
Период начиная с конца 50-х годов я называю «вторым нэпом». По какому-то гласному или негласному разрешению властей люди получили возможность заниматься небольшим бизнесом: открывались цеха, учреждались артели… Договаривались с колхозами, продавали излишки продукции, производили разный ширпотреб.
Помнишь эти щетки из конского волоса? Про них потом песенку сочинили:
Щеточки, щеточки — мой папа говорит:
Кто придумал щеточки, тот точно был аид[12],
Весело, щеточки, с вами мне сейчас,
Памятник тому поставлю, кто придумал вас.
К чему я веду? У народа появились лишние деньги. Где их можно было потратить в то время? В кабаках, конечно. Приходили деловые, «катеньку» (сто рублей. — Авт.) в оркестр: «“Пару гнедых”! Давай! Сыграй для души!» И понеслось. Гуляли от души, с размахом. Одесса — портовый город. Когда моряки китобойной флотилии «Слава» возвращались из похода, они швыряли бабки налево-направо. Вино лилось, женщины смеялись, столы ломились. На следующий день весь Привоз был завален заграничными шмотками, косметикой, пластинками…
Второй момент, характерный для тех вольных лет, — возникновение настоящего культа свадеб в Одессе. Сто человек гостей — это минимум. Такая свадьба считалась скромной. Родители невесты, жениха из кожи вон лезли, старались пригласить лучших музыкантов. Все ребята играли на таких мероприятиях: Алик Берисон, «Бородачи», «Гномы», я со своим оркестром, конечно. Мы работали минимум четыре свадьбы в неделю, заняты были на год вперед. Люди назначали торжество на тот день, когда я свободен. Такая была популярность.
— А что пели в те годы на свадьбах и в ресторанах?
— Все, что гости пожелали. Знаешь, для музыканта катастрофа, когда его просят сыграть какую-то композицию, а он говорит: «Я ее не знаю!». Этого абсолютно нельзя допускать. Все — полная потеря репутации. Знаешь, не знаешь — играй, импровизируй. Если ты не знаешь, то кто-то из ребят в ансамбле должен был знать наверняка. Тут же напел тебе на ухо, и все — звучит нужная тема. У нас репертуар насчитывал больше тысячи песен, которые мы могли сыграть на раз. И еще столько же было в тетрадках. Джаз, блюз, эстраду, рок-н-ролл, блатняк — все делали вот так (щелкает пальцами). Да и сейчас это никуда не делось, только репертуар расширился (смеется).
— Можно подробнее поговорить именно о «блатняке»…
— Что я хочу сказать о тех песнях, которыми ты интересуешься. Сегодня их зовут «русским шансоном», мы не знали подобных терминов. Были лагерные песни, блатные, одесские. Кстати, в настоящих одесских вещах ты никогда не услышишь матерных выражений, неграмотность языка, возможно, нарочитую, можно уловить, но нецензурные слова — исключено. «Школа бальных танцев», «Денежки», «Сонечкины именины», «Жил на свете Хаим» — все написано с юмором, интеллигентно. Музыкальной основой для большинства классических одесских песен стали старинные популярные еврейские мелодии, так называемые «фрейлехсы» (в переводе с идиш «веселый танец». — Авт.). Они даже не имели названий, музыканты садились, и руководитель оркестра говорил: «Играем фрейлехс № 57!» И звучало… (Напевает мелодию «Жил на свете Хаим».) Много лет спустя кто-то придумал тексты под них. Мы исполняли такой репертуар на свадьбах и в ресторанах, но он никогда не был для меня основным. Откровенно говоря, мне больше по душе джаз, старая эстрада в лице Петра Лещенко или Морфесси… Я часто обращаюсь к классике… Так вышло, что публика запомнила меня по «одесским штучкам»… Что ж! Как я, одессит, могу не любить наши песни (улыбается).
