По родословным книгам Романовы-Юрьевы считаются потомками каких-то знатных выходцев из Пруссии, прибывших в XII столетии, следовательно иноземного происхождения. Мною уже было указано, что тенденция бояр выводить своих предков от знатных иноземных выходцев явилась как подражание царствующему дому, который согласно с летописной легендой вел свое происхождение от знатных Варягов; а в XVI веке эта легенда видоизменилась желанием Василия Ивановича и Ивана Грозного произвести свой род от мифического Пруса, брата римского императора Августа. По всей вероятности в подражание своим царям в том же столетии некоторые боярские фамилии, в их числе и Романовы-Юрьевы, в родословных начали показывать своих предков «выезжими из Прус». (См. мою «Историю России». T. III. стр. 417. Прим. 74.) Если отбросим этот легендарный генеалогический нарост, то должны считать Романовых фамилией чисто русского происхождения. Самым крупным или наиболее известным предком их является Андрей Кобыла, боярин времен Семеона Гордого, в первой половине XIV века. Потомство его с течением времени так разветвилось, что насчитывают более 20 происшедших от него боярских и дворянских родов. Кроме Захарьиных-Юрьевых-Романовых сюда относятся Шереметевы, Беззубцевы, Колычевы, Ладыгины, Неплыевы и т. д.
Возвышению Захарьиных-Юрьевых в особенности способствовал брак Ивана IV с Анастасией Романовой, лицо которой в Русской историй окружено светлым ореолом. Немало также поднял значение своей фамилии ее брат Никита Романович, который и после смерти своей сестры, во время страшных опал и казней Грозного, сумел до конца сохранить и уважение самого тирана, и уважение народное, так что сделался одним из героев народных былин Московского цикла. После его смерти (в 1585 г.) его высокое значение вполне наследовали пять достойных сыновей. О степени их популярности можно судить уже по тому, что народ называл их не полными именами, а говорил просто Никитичи, т. е. одним отчеством, по имени своего любимца Никиты Романовича; о том свидетельствуют как иноземные, так и туземные источники (например, Буссов-Бер, Палицын, Допрос польских послов — в Акт. Зап. Росс. IV). «Из пяти братьев особенно выдавался своим умом, характером и способностями старший Федор Никитич. И уже тотчас с прекращением Рюрикова дома на передний план выступила его кандидатура, как двоюродного брата последнему Рюриковичу Федору Ивановичу. Но тогда превозмогла кандидатура шурина, т. е. Бориса Годунова, потому что власть фактически находилась а его руках, а юридически в руках его сестры вдовствующей царицы Ирины. Годунов, естественно, не считал свою династию упроченною, пока существовали главные ее соперники, т. е. Романовы, и он принялся их гнать с особой энергией, особенно когда до него дошла глухая весть о каком-то их участии при вызове на сцену тени царевича Димитрия. Как известно, подстроено было обвинение в умышлении на царское здоровье, и все пять братьев разосланы в заточение; причем самый опасный из них Феодор насильно пострижен в монахи, чтобы лишить его всякой возможности явиться претендентом на престол. Супруга его Ксения Ивановна, урожденная Шестова, также была пострижена в монахини под именем Марфы и отправлена на житье в глухой Заонежский край в Талвуйскую волость; а их четырехлетний сын Михаил и дочь Татьяна взяты от родителей и сосланы особо вместе с теткой своей княгиней Черкасской и некоторыми другими родственницами на Белоозеро. Впрочем, Борис вскоре возвратил детей их матери и позволил им жить в одной из их вотчин, в Клину, Юрьевского уезда. Из пяти братьев Романовых трое, Александр, Михаил и Василий, погибли в заточении; а двое, Иван и Федор, возвращенные из ссылки, первый еще при Годунове, а второй при Лжедимитрии, вновь заняли почетное положение, которое продолжалось и при Василии Шуйском, Марфа Ивановна выдала свою дочь Татьяну за князя Ив. Мих. Катырева-Ростов-ского, родственника супруги царя Василия; но Татьяна вскоре умерла, во время Московской осады 1611 г. (Надгробную над ней надпись см. старца Ювеналия Воейкова «О произшествии Юрьевых Романовых и жизни Филарета Никитича» М., 1798.)
Филарет Никитич был одним из образованных русских людей. По этому поводу имеем следующее свидетельство. Горсей сообщает, что он составил для боярина Федора Никитича Романова латинскую грамматику русскими буквами, и боярин усердно ее изучал. Масса говорит, что в молодости он был приветливый, статный и красивый мужчина, ловко сидевший на коне, и большой щеголь; так что московские портные, желая сказать кому-либо, что платье сидит на нем хорошо, прибавляли: «ты второй Федор Никитич». Возведенный Лжедимитрием в сан митрополита Ростовского, он потом играл выдающуюся роль в истории Смутного времени; хотя на первый план не выдвигался, а действовал более через других. Впоследствии поляки прямо обвиняли его в том, что, уже отправляясь послом под Смоленск, он будто бы условился с патриархом Гермогеном как поступать, чтобы отстранить королевича Владислава и выбрать на престол Михаила Федоровича. Далее, они обвиняли Филарета в тайном подстрекательстве воеводы Шеина к отчаянной обороне Смоленска и в посылке в русские города грамот, возбуждавших народ к восстанию против поляков. Эти обвинения опирались на показания некоего Федора Погожева, которого в Москве поляки схватили и подвергли пытке (Акты Запад. Рос. IV. 475, 482–483, 487). Так действовал Филарет, находясь уже в польских руках под Смоленском, и мы имеем право считать его наравне с Гермогеном начинателем противопольского народного движения, выразившегося сбором двух ополчений, Ляпуновского и Пожарского. И заключенный в отдельную Мариенбургскую крепость, следовательно находясь в прусских пределах, Филарет, как мы видели, и оттуда сумел сноситься с своими родственниками и приятелями и руководить ими во время вопроса о выборе государя на Московский престол.
Относительно подвига Ивана Сусанина имеем изданные две грамоты времени Михаила Феодоровича. Первой грамотой, 1619 г., по прошению матери своей старицы Марфы Ивановны, царь жалует крестьянина Богдашка Сабинина за службу «и за кровь тестя его Ивана Сусанина». «В прошлом, в 121 (1613) году— говорит грамота — были мы на Костроме и в те поры приходили в Костромской уезд польские и литовские люди и тестя его, Богдашкова, Ивана Сусанина литовские люди изымали и его пытали великими немерными пытками. А пытали у него, где в те поры мы Великий Государь Царь и Великий князь Михаило Федорович всея Руси были, и он Иван, ведая про нас Великаго Государя, тем польским и литовским людям где мы были не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти». Сабинину жалуется поэтому из округи дворцового села Домнина половина деревни Деревнищ с полутора четвертями выти земли; причем земля эта обеляется, т. е. для всего его потомства освобождается от всяких податей, кормов, подвод, столовых и хлебных поборов, городовых поделок и мостовщины (С. Г. Г. и Д. III, 214). Из второй грамоты, 1663 г., которая повторяет также слова о подвиге Сусанина, мы узнаем, что село Домнино с принадлежащими к нему деревнями скончавшаяся в 1631 г. старица Марфа отдала Ново-Спасскому монастырю (при котором находилась усыпальница семьи Романовых) и что спасский архимандрит, несмотря на вышеприведенную обельную грамоту, пожалованную Сабинину, половину Деревнищ очернил, т. е. взимает с нее всякие доходы на монастырь. По жалобе вдовы Сабинина Антониды с детьми ее Данилкою и Костькою, царь вместо Деревнищ жалует им и потомству их, приписанную к селу Красному Приселку, пустошь Коробово, в 24 чети земли, на тех же обельных правах (Ibid. 334). Из позднейших жалованных потомству Сабинина грамот, императрицы Анны Иоановны, 1731 года, и Екатерины II, 1767 г., известна третья грамота Михаила Феодоровича, данная в 1644 г. вдове Антониде с детьми и подтверждающая все льготы на владение их деревней Коробово. (См. в прилож. у Самарянова «Памяти Ивана Сусанина»). Также и во всех других позднейших подтвердительных грамотах подвиг Сусанина передается теми же словами.
Итак имеем свидетельство об этом подвиге современное и несомненное. Поэтому более чем смелой является попытка покойного Костомарова отрицать самый факт в известном своем исследовании (Отеч. Записки 1862 г., № 2). Он основывался главным образом на двух положениях: во-первых, будто никаких польских шаек в 1613 г. в Костромском краю не было, и во-вторых, будто Михаил тогда жил с матерью не в Домнине, а в Ипатьевском монастыре. Костомарову возражали: Соловьев (газета Наше Время. 1862, № 76), Погодин (Гражданин. 1872, № 29 № 1873, № 47), протоиерей Домнинский («Правда о Сусанине» в Рус. Архиве 1871 г., № 2, с предисловием Дорогобужинова) и Дорогобужинов («Ещу Отповедь». Ibid. № 10, и отдельная брошюра о Сусанине, изд. Общества распространения полезных книг. М., 1872). Но Костомаров оставался при своем мнении и с читал рассказ о подвиге Сусанина легендой («Екатерина Алексевна — первая русская Императрица». Древн. и Нов. Россия. 1877, № 2). Наиболее обстоятельный свод возражений Костомарову, с прибавлением некоторых неизданных источников, был представлен В. А. Самаряновым в исследовании; «Памяти Ивана Сусанина». Кострома, 1882. С приложением топографических планов. (Второе исправленное и дополненное издание. Рязань. 1884.) Это исследование разбивает оба главные основания Костомарова, т. е. довольно убедительно доказывает, что польско-литовские шайки в том краю были, и вновь подтверждает, что Михаил с матерью пребывали тогда не в самой Костроме, а в Костромском уезде. Мы только не находим правдоподобным рассказ какой-то неизвестной рукописи, повторяемый Домнинским и Самаряновым, о том, что Сусанин при появлении польской шайки скрыл Михаила «в яме Деревнищенского овина, за два дня перед тем сгоревшего, закидав яму обгорелыми бревнами», и что вообще Михаил скрывался в сельских тайниках до ухода поляков (65–67 стр. второго издания). Полагаем более вероятным, что Сусанин посредством своего зятя Сабинина успел вовремя известить Михаила и мать его об опасности и что они просто поспешили уехать в Кострому.
