Работа на стоянке продолжалась. Находок было немного. По-видимому, мы попали не на центр, а на край древнего стойбища. Попадались черепки, кремневые отщепы. Нашли каменное грузило от сетей — длинную гальку с оббитой вокруг бороздкой, чтобы веревка не соскользнула.

Под вечер, уже перед концом работы, приехал Сережа Добровольский. Сергея здесь знали все. Маленький, чернявый, живой, с чуть припухшими темными глазами, он был научным сотрудником местного музея, водил экскурсии и читал лекции.

Ребята при виде Сережи радостно загалдели. Он умел с ними возиться, легко находил общий язык, и поэтому школьники всегда просили, чтобы по музею их водил и рассказывал обязательно Сергей Иванович.

Мы отошли под сосны. Сергей положил в заросли папоротника велосипед, на котором приехал, и вытер платком взмокший лоб.

— Жарко! Я по делу к тебе. Скоро думаешь закончить этот раскоп?

— Что, поехать куда-нибудь? Дня через два закончим.

Сергей лукаво посмотрел на меня.

— Плясать будешь?

— А может, нам лучше Таня спляшет?

— Ладно, не добьешься от тебя! Держи!

Он сунул руку в карман и вытащил небольшой сверточек из грязной, протершейся на сгибах газеты. Сверточек был легким и тощим.

Я развернул его… и, наверное, в эту минуту у меня был очень смешной вид, потому что Сергей расхохотался и с размаху хлопнул меня по плечу:

— Бывает, старина! Не ты только копать умеешь…

На газете лежало несколько наконечников неолитических стрел. Не кремневых, а костяных! Они были похожи друг на друга, и они были разными. Одни — тонкие и длинные, как иглы, только с черешком для насада. Другие — толстые, «биконические», с утолщением в середине, по которому проходила узкая бороздка нарезки. ^Третьи — просто четырехгранные брусочки, короткие, с плоским черешком и приостренным жалом. По цвету все они были одинаковые, потому что от времени кость стала равномерно черной, но сохранилась прежняя полировка, и теперь на солнце они сверкали черным блеском.

Так сохраниться кость может только в торфе! Таня, подошедшая к нам, поняла это тоже с первого взгляда. Ребята толпились вокруг, побросав лопаты и заглядывая через плечи.

— Но откуда это, Сережа? Кто их нашел? Где?

Я с трудом подбирал слова от волнения.

Все произошло до обидного просто. Накануне, в обычный будний день, когда в музее мало посетителей, Сергей сидел в научном отделе и проверял инвентарные книги. Уже перед закрытием музея тетя Паня, одна из смотрительниц, привела к Сергею парнишку лет двенадцати — тринадцати, который давно уже торчал у витрин археологического отдела, что-то записывал, а потом попросил отвести его к «самому главному археологу». Археологов в музее не было вообще, а из двух научных сотрудников был только Добровольский.

Мальчик назвал себя Шуриком Коняевым. Он жил на втором участке Берендеевского торфопредприятия, на Волчьей горе, в двадцати пяти километрах от Переславля. Берендеевское считалось одним из самых крупных торфопред-приятий района.

Затем, проговорив: «Если для науки надо, то возьмите», — Шурик выложил на стол этот пакет. Из расспросов Сергей узнал, что все это Шурик собрал на двенадцатом комплекте второго участка торфоразработок; там вообще много костей, черепков и каменных орудий, но он не уверен, нужно ли все это. Поэтому и приехал в музей посмотреть.

Еще он сказал, что из торфа там бревна торчат…

Таня тихо ахнула.

— Бревна? Так ведь это свайное поселение! Первое свайное поселение!!

— Поехали, скорей поехали!

Сергей даже растерялся.

— Куда, куда? Постой! Я уже позвонил в Берендеево, попросил, чтобы ничего не трогали на этом участке. Там с мая находки идут! Пришлось отругать, что не сообщили. А теперь они все равно хотят эти карты закрывать — торф кончается, идет сапропель. Так что все в порядке.

— А точно, они не будут трогать? А если мальчишки начнут копать?

— Да не волнуйся ты, все наше будет!

Разговоры и толки не смолкали весь остаток дня. Сережа уехал, оставив мне эти пять наконечников, с которыми я не мог расстаться. Ну один… Бывают такие находки. Возле Берендеева болота на огородах нашли как-то костяную стрелу — не такую, как эти, граненую, более позднего времени. И — ничего больше! Как она там очутилась? Загадочна и таинственна страна берендеев! Каждый год я собирался поехать на это болото, и все что-то мешало. Неужели от стоянки ничего не осталось? Нет, все равно. Как бы ни была она разрушена, для археолога она останется мечтой и кладом, думал я, сжимая в кармане сверток с наконечниками…

Вечером, после ужина, я отправился звонить в Москву.

Дом, где была база экспедиции, стоял на-берегу маленькой речки Вексы, текущей из Плещеева озера в озеро Сомино. Почти всюду по берегам речушки на песчаных буграх встречались остатки неолитических стоянок. В обрывах над водой чернели полосы культурного слоя. То там, то здесь из него высовывались черепки и куски кремня.

Когда я только начал заниматься археологией, я приехал в Переславль, и вот так, спускаясь по реке на лодке, открывал новые и новые стоянки. Я не мог пройти мимо даже самого маленького черепка. Каждая новая находка, каждый новый наконечник стрелы из желтого, красного или лилового кремня, каждый скребок рождали удивление и восторг. Через это проходит любой археолог. Путь в науку похож на длинную лестницу со множеством ступеней, через которые перепрыгивают только очень равнодушные люди.

Один из первых шагов, приобщающих к будущей работе, к истории, это тот восторг, который поднимается в тебе, когда в твоей руке впервые оказывается такой вот кусочек давным-давно исчезнувшего мира. С годами это чувство притупляется, но никогда не проходит полностью. Оно особенно сильно в юности. Ты сам еще молод, тебе недавно исполнилось двадцать лет или даже не исполнилось, а на твоей ладони лежит кремневый нож или кусок сосуда, который сделал человек пять тысяч лет назад. Пять тысячелетий — и двадцать лет! От ощущения временной дистанции невольно кружится голова. И не один кусочек — их много. Ты вглядываешься в них до боли в глазах, хочешь понять, что скрывается за ними, хочешь, чтобы они рассказали тебе свою историю. Ио черепки молчат. Заговорят они потом, значительно позже. И сейчас важен тебе не сам предмет, а то время, которое в нем как бы заключено…

Если это происходит, значит, всю жизнь тебя будет сопровождать романтика, без которой мертва даже самая жи-Бая наука. В спокойной зелени болот ты слышишь плеск волны умершего озера. На пустых буграх поднимаются перед тобой небольшие хижины и вигвамы рыболовов. Сквозь сизый вечерний туман ползет дым костров. И даже мелкие угли, которые собирают на раскопе рабочие, обжигают тебя горячим огнем прошлого.

Ты научаешься видеть сквозь современный пейзаж тот, древний, угадываешь русла давно высохших и заросших ручьев и речек, слышишь плеск рыбы на конце костяной остроги и рассчитываешь судьбы этих людей и их потомков на протяжении тысячелетий. На первый взгляд — это фантазия. На самом деле — наука.

Чтобы понимать закономерности истории и предугадывать их, понимать язык вещей, надо понимать и чувствовать тех людей, историей которых ты занимаешься.

Так изнутри, как этнограф вживается в быт исследуемого им племени, я проникал в неолит, становясь попеременно то рыбаком, изучающим повадки рыб, то охотником, читающим на звериной тропе и у водопоя жизнь обитателей леса, то геологом, с которым прошлое земли говорит языком слоев ы напластований.

Теперь, с открытием на Берендеевом болоте, я снова становился учеником. Чтобы правильно понять это открытие, чтобы войти в новый для меня мир болот, раскрыть их секреты, я звонил в Москву Никите Александровичу Хотинскому, научному сотруднику Института географии. Познакомились мы с ним недавно. Последние три года он тоже работал в Переславском районе, изучая здешние болота. Болота были не просто «кладовыми солнца» — это была одна из самых точных и подробных летописей климата.

О климате мы привыкли говорить как о чем-то установившемся. Мы живем в полосе умеренного климата. Есть климат пустынь, климат субтропиков и тропиков, есть горные луга и степи. На географических картах пунктирной линией отмечена зона вечной мерзлоты. С точностью до нескольких дней обрушиваются на Индию муссоны, принося о собой дожди.