— У вас для всего находится объяснение, — сказал Веллемин, который шел сбоку.

— Нет, господин Веллемин, — отвечал Таусиг, — не для всего.

Еще худшую оценку получила у Качорского синагога Альтнойшуль. Откровенное раздражение вызвала у него необходимость спуститься по ступеням и, как и всем, пригнуться при входе, хотя в том не было надобности — просто в полумраке подземного помещения новичок непроизвольно держался с осторожностью. Когда же включили освещение, оно оказалось таким тусклым, что от него, пожалуй, сделалось еще темнее. С брезгливой гримасой, Качорский прежде всего обратил внимание присутствующих на грязно-серый цвет стен: «Ну и грязь в этом вашем Божьем доме. Нельзя было, что ли, прибрать здесь как-нибудь?»

— Ваш вопрос ко мне? — хотел удостовериться Тауссиг: слова Качорского явно относились к нему.

— Конечно, к вам. Может быть, вы думаете, что я разговариваю сам с собой? Так в чем же дело?

— Существует принятое объяснение, почему стены этой синагоги действительно нельзя чистить. На них кровь мучеников, принявших здесь смерть. Как вы должны знать, в течение столетий Еврейский город страдал не только от частых пожаров, но и от погромов, и от резни. И многие люди, что искали спасения в Альтнойшуль, были убиты здесь, внизу. Их кровь, как считается, забрызгала стены, и ее не положено смывать.

Наступила напряженная тишина. Ее нарушил голос Качорского, он прозвучал особенно резко:

— Вы сказали «мученики»? Вы сказали «люди»?

— Это не всеми принятое объяснение, — вставил Фишл, будто хотел уличить Тауссига во лжи; на самом деле он только хотел разрядить грозную атмосферу, и это ему удалось. Он изложил другую легенду, и почти все с интересом ее выслушали.

В 929 году, когда еврейская община Праги постановила построить новую синагогу, во время земляных работ наткнулись на остатки стен ранее стоявшей на этом месте молельни, и среди них нашли неповрежденные светлые тесаные камни. На основании этой и других находок, прежде всего записей на древнем пергаментном свитке, вскоре было установлено, что эти камни — из стен Иерусалимского Храма. В то время в Праге гостили два мудрых человека из Святой Земли, у которых спросили совета, как поступить. Оба мудреца решили: нужно употребить старые камни для нового строительства, стены выкрасить в черный цвет, в знак траура по разрушенному Храму — тогда Всевышний прострет Свою руку над старо-новой синагогой и убережет ее от разрушения огнем и водой.

В этом месте рассказа Тауссиг указал на иное толкование названия «Альтнойшуль»: оно, дескать, происходит не от идишских слов альт — «старый» и ной — «новый», а от ивритского «аль тнай», что значит «при условии»: мудрецы из Святой Земли разрешили строительство синагоги только при условии, что в день прихода Мессии здание будет снесено и камни разрушенного Храма будут возвращены в Иерусалим. Фишл, со своей стороны, считал эту легенду исторически недостоверной, а 929 год — слишком ранней датой строительства синагоги.

Тем не менее, оказавшись в затруднительном положении под градом вопросов Тауссига и других экспертов из еврейского персонала, он не смог окончательно исключить достоверность варианта, который поставил под сомнение. Диспут принимал временами весьма острый характер и сопровождался оживленной жестикуляцией. Учитель Торы Бонди убеждал скептика Фишля: необязательно верить в существование легендарной основательницы города Либуши и ее пророчества, чтобы считать возможным, что на месте сегодняшней Праги уже в VIII веке жила еврейская община. Ведь на Рейне евреи поселились значительно раньше, в некоторых местах, например в Кельне, даже раньше, чем немцы.

— Ну, с меня довольно.

Это Качорский. Он произнес эти слова, не повышая голоса, и, тем не менее, так, что нельзя было не услышать. Воцарилась тревожная, полная страха тишина.

— Наши господа евреи ведут себя так, будто нас здесь нет вовсе. Я этого не потерплю.

— Еврейская школа, — поддакнул адъютант Рюбельт, брезгливо скривив тонкие губы (для него важно было называться адъютантом, чтобы подчеркнуть разницу между собой и каким-то там ассистентом Фордеггера). — До сих пор не могу понять, почему эта развалина называется шуль^[38].

Фишл снова попытался спасти положение:

— Я хотел бы заметить, если мне будет дозволено, что все синагоги, по существу, не более чем молельные дома и дома, где проводятся занятия, следовательно, школы.

— Вам ничего не позволено, — возразил Качорский еще тише, — вы и так слишком много себе позволили. Пошли.

Пройдя несколько шагов, Фордеггер остановился — не столько, чтобы изобразить из себя ангела-миротворца, сколько из-за того, чтобы не опуститься до слепого исполнения приказов Качорского.

— Интересно, как часто горела Альтнойшуль? — он помолчал, затрудняясь найти сразу доверительную интонацию и подобающие слова. — Наверно, ей частенько доставалось от огня за столько лет, иначе к чему бы вы завели разговор о пожарах, а, Тауссиг? Может быть, их вообще не было? Что вы на это скажете?

— Нет, были, господин профессор. Вы можете прочесть об этом в любой книге по истории. Иногда поджоги, иногда просто пожары. Но Альтнойшуль и впрямь никогда не горела. — Он поднял плечи и, словно извиняясь, добавил: — Может быть, потому, что таково было пророчество мудрецов из Иерусалима.

— Чушь, — сказал Качорский. — Перестаньте молоть чепуху. Это же просто глупо.

В ту минуту, когда вся группа двинулась в обратный путь, Кнопфельмахер, который до того молча тащился сзади, вдруг сделал несколько неуклюжих прыжков, оказался впереди и, размахивая руками, показал на крышу синагоги.

— Там! — закричал он, задыхаясь, как всегда, когда им овладевало волнение. — Там! Наверху! Там!

Со шпиля массивной, устремленной вверх готической надстройки, закрывавшей крышу Альтнойшуль, упорхнули в эту секунду, словно их спугнул крик Кнопфельмахера, два голубя.

— В чем дело? — спросил Качорский. — Чего хочет этот идиот?

Все знали, но никто ему не сказал. Все знали, что во время большого пожара в 1558 году, который произвел страшные опустошения в Еврейском городе, на крыше Альтнойшуль сидели два белых голубя; они сидели там до тех пор, пока огонь окончательно не затух. Только тогда белые голуби поднялись в воздух и исчезли.

— Ну? — Качорский скрестил руки на груди. — Я получу ответ? Ведь хотел же дурак что-то сказать! Может быть, о голубях?

Фишлу, который стоял ближе всех к Качорскому, пришлось дать требуемый ответ. Он коротко пересказал историю о пожаре.

— Чушь, — еще раз отрезал Качорский и толкнул Кнопфельмахера, который все еще глазел на небо, в грудь с такой силой, что тот откатился с тротуара до середины мостовой. Не сказав больше ни слова, он недовольно удалился. Остальные медленно шли следом и молчали.

Случай, казалось, не имел последствий, а может, дальнейшие события просто не сочли таковыми. Списки евреев для депортации в Терезинштадт или в один из польских лагерей уничтожения составлялись в другом месте и под начальством других людей, не из Исторического отдела, а так как всякое ведомство очень чувствительно к своему авторитету и ревниво следит за тем, чтобы никто не вмешивался в его полномочия, то прямые контакты возникали редко и общие акции проводились только по распоряжению еще более высоких инстанций и авторитетов. Следовательно, не в Историческом отделе было решено внести в очередной список на депортацию имена Отто Фишла и Бернарда Тауссига, а Исторический отдел не мог задним числом изменить принятое решение. Правда, Фордеггер предпринял попытку в этом направлении, поскольку считал, что порученная ему работа серьезно пострадает, если он сразу лишится двух квалифицированных помощников (к которым он к тому же привык). Но его попытка была заранее обречена, ведь любой шаг всецело зависел от согласия и поддержки Качорского, а как мало можно на него рассчитывать, Фордеггеру стало абсолютно ясно по реакции шефа на соответствующий намек. Качорский потребовал список, внимательно прочел его и вернул Фордеггеру, заметив, что вмешательство в полномочия других ведомств противоречит как партийной дисциплине, так и принципам поведения национал-социалистов. Не говоря уже о том, что еврейскому персоналу не вредно именно в такой форме напомнить, что их работа для Исторического отдела вовсе не является гарантией сохранения жизни, а лишь отсрочкой, которую им следует оплачивать прилежанием и скромностью. В последнее время некоторые об этом явно забывали, и подобное подтверждение послужит им целительным уроком.