Такую всепроникающую тупую боль я ощущал впервые. Наверное, так больно было человеку, расправой над которым стращал меня Гарбуз. Тот человек вероломно убил сына одного зажиточного крестьянина, и отец решил отомстить ему так, как это делали в старину. Вместе с двумя братьями он завел убийцу в лес. Там уже было приготовлено трехметровое бревно, заостренное с одной стороны, как гигантский карандаш. Они положили бревно на землю и уперли тупым концом в дерево. Потом жертву привязали за ноги к сильным коням и нацелили острие столба ему между ног. Легонько понукаемые кони насадили человека на заостренный столб, который постепенно погружался в тугое тело. Когда острие достаточно глубоко проникло вовнутрь жертвы, мужчины подняли столб, установили его в заранее вырытую яму и ушли, оставив убийцу умирать.
Теперь, свисая с потолка, я мог представить муки того человека и услышать, как он выл ночью, пытаясь воздеть к бесстрастному небу плетьми повисшие вдоль раздувшегося тела руки. Наверное он был похож на птицу, сбитую с дерева из рогатки и упавшую на высохшие колючие заросли бурьяна.
Внизу, все еще притворяясь безразличным, проснулся Иуда. Он потянулся, почесал за ухом и стал выкусывать из хвоста блох. Иногда он равнодушно поглядывал на меня, но, увидев поджатые ноги, раздраженно отворачивался.
Лишь однажды ему удалось меня перехитрить. Я поверил, что он задремал и выпрямил ноги. Иуда как кузнечик взвился в воздух. Я не успел поджать одну ногу, и собачьи зубы немного поцарапали мне пятку. От страха и боли я едва не свалился на пол Иуда победно облизнулся и устроился у стены. Прищурясь, он наблюдал за мной и продолжал ждать.
Я уже не мог держаться. Решив спрыгнуть, я продумывал оборону, хотя и понимал, что не успею даже сжать руку в кулак, как пес вцепится мне в горло. И тут я вспомнил о молитвах.
Я стал переносить вес с одной руки на другую, вертеть головой, дергать ногами. Иуда обескураженно смотрел на эту демонстрацию силы. В конце концов он отвернулся к стене и оставил меня в покое.
Время шло, и молитвы мои множились. Тысячи дней блаженства пробили соломенную крышу и понеслись ввысь, на небеса.
Уже вечерело, когда Гарбуз вошел в комнату. Он поглядел на мое мокрое тело, лужицу пота на полу, рывком сдернул меня с ремней и пинками выгнал пса. Весь вечер я не мог ходить и двигать руками. Я лежал на полу и молился. Моих молитв на небесах уже наверняка было больше, чем пшеничных зерен в поле. Каждая минута, каждый день должны быть учтены на небе. Возможно, именно сейчас святые обсуждали, как бы получше устроить мою дальнейшую жизнь.
Гарбуз стал подвешивать меня каждый день — то утром, то вечером. А если бы Иуде не было нужно ночью стеречь усадьбу от лисиц и воров, он подвешивал бы меня и ночью.
Всякий раз повторялось одно и то же. Пока у меня еще были силы, пес спокойно растягивался на полу, притворяясь спящим, или гонял блох. Когда мои руки и ноги начинали болеть сильнее, он настораживался, словно чувствуя, что происходит внутри моего тела. Пот, выжатый из перенапряженных мышц, стекал ручейками и громко капал на пол. Едва я опускал ноги, Иуда неизменно вскакивал и пытался допрыгнуть до них.
Шли месяцы, Гарбуз все чаще напивался и ничего не хотел делать, поэтому работы по хозяйству мне прибавилось. Теперь он подвешивал меня только тогда, когда не знал, чем заняться. Протрезвев, он слышал визг голодных свиней и мычание недоенной коровы, снимал меня с ремней и отправлял на работу. Мышцы на моих руках окрепли, и я без особых усилий мог висеть часами. Хотя боль в животе теперь начиналась позже, у меня появились пугавшие меня судороги. А Иуда никогда не упускал случая броситься на меня, хотя, наверное, уже потерял надежду застать меня врасплох.
Повиснув на ремнях, я забывал обо всем и усердно молился. Когда силы истощались, я уговаривал себя продержаться еще хотя бы десять или двадцать молитв. Прочтя их, я давал себе новый зарок — еще на десять-пятнадцать. Я верил, что в любой момент может произойти чудо, и дополнительные тысячи дней блаженства только приблизят мое спасение.
Иногда, чтобы отвлечься от боли и забыть о немеющих мышцах, я дразнил Иуду. Сперва я делал вид, что падаю, и взмахивал рукой. Пес лаял, прыгал и злился. Когда он снова уходил в свой угол, я будил его криками, чмокал губами и скалил зубы. Иуда не понимал, что происходит. Думая, что моей выдержке пришел конец, он как сумасшедший начинал подскакивать, налетая на стены, опрокидывая табурет возле двери. Он скулил от тоски и боли, глубоко вздыхал и наконец укладывался отдыхать. Когда он засыпал и начинал сопеть, я сберегал силы, устанавливая себе призы за стойкость. За тысячу дней блаженства я выпрямлял ногу, через десять молитв давал отдохнуть руке и каждые пятнадцать молитв изменял положение тела.
Гарбуз являлся всегда неожиданно. Убедившись, что я все еще жив, он принимался бранить Иуду, пинал его, пока пес не начинал взвизгивать и скулить, как щенок.
В эти минуты хозяин злился так сильно, что я думал, не Бог ли прислал его за мной. Но заглянув ему в лицо, я не находил и намека на святое присутствие.
Теперь он бил меня реже, чем раньше. Слишком много времени я проводил под потолком, а усадьба нуждалась в присмотре. Я недоумевал: зачем он продолжает подвешивать меня? Неужели действительно все еще надеялся, что пес меня загрызет?
После каждого подвешивания мне требовалось время, чтобы прийти в себя. Мышцы растягивались, как пряжа на веретене, и отказывались сократиться до прежней длины. Передвигался я с трудом, чувствуя себя тонким и гибким стеблем подсолнуха, который гнется под весом тяжелого, полного зерен цветка.
Когда я медлил в работе, Гарбуз пинал меня и, угрожая выдать немцам, говорил, что не намерен держать в доме бездельника. Чтобы доказать, что я нужен ему, я старался работать как можно лучше, но угодить ему было невозможно. А когда Гарбуз напивался, он снова подвешивал меня на ремнях и запускал в комнату Иуду.
Заканчивалась весна. Мне уже исполнилось десять лет, и я накопил столько дней блаженства, что и сам не знал, сколько их приходится на каждый прожитый мною день. Близился большой церковный праздник, и жители деревни шили нарядную одежду. Женщины плели венки из чабреца, росянки, лыка, яблоневого цвета и полевой гвоздики, чтобы освятить их потом в церкви. Изнутри вся церковь и алтарь были украшены зелеными ветками березы, тополя и ивы. После праздника эти ветки обретали большую ценность. Их втыкали в овощные грядки, в капусту, коноплю и на льняных полях, чтобы ускорить рост всходов и защитить их от огородных вредителей.
В день праздника Гарбуз с раннего утра ушел в церковь. Я остался дома, весь в ссадинах от последних побоев. Затихающие отзвуки колокольного перезвона прокатились по полям, и даже Иуда насторожился и прислушался.
Это был праздник Тела Христова. Говорили, что в этот день в церкви больше, чем когда-либо, можно ощутить присутствие Сына Божьего. В этот день в церковь шли все — грешники и праведники, те, кто молились постоянно, и те, кто никогда не молился, богатые и бедные, больные и здоровые. Гарбуз же оставил меня вместе с псом, который не имел шансов достичь лучшей жизни, хоть и был тоже создан Богом.
И тут я решился. Запас моих молитв уже наверняка мог соперничать с запасами многих младших святых. И пусть это пока не отразилось на моей земной жизни, мои молитвы наверняка были замечены на небесах, где справедливость — закон.
Мне нечего было бояться. Я прямиком направился к церкви, пробираясь полем вдоль межевой тропинки.
Церковный двор запрудила толпа непривычно ярко разодетых крестьян, теснившихся между своих весело разукрашенных повозок и лошадей. Я пробрался в укромный уголок, дожидаясь подходящего момента, чтобы через боковой вход проскользнуть внутрь церкви.
Вдруг на меня наткнулась экономка священника. Она сказала, что один из назначенных на этот день алтарных служек заболел и что я должен немедленно идти в ризницу переодеться и занять его место у алтаря. Так велел сам новый священник.
