– Деньги, где деньги? – шипит один.
– Где муж? Когда будет? – это уже голос с другой стороны.
Я что-то мычу в ответ. Господи, в соседней комнате, где спит старшая дочь, орудует еще один ублюдок. Я слышу шум, грохот падающих вещей. Лера! Что с ней?! Почему они, спрашивая о деньгах, не дают показать, где они лежат? Они сами орудуют. За стеной слышно голос дочери и еще кого-то, я ничего не могу разобрать. Что с ней?! Лишь бы ее не тронули…
Карина, проснувшись, забивается в угол дивана и лежит, не шевелясь под одеялом. Ребенок, будто чувствовал, и инстинктивно сохранил себе жизнь. Сейчас я боюсь даже подумать о том, что могло случиться, закричи она в тот момент. Четырехлетний ребенок, растущий в любящей семье, который даже по телевизору не видел сцен насилия…
Лежа на полу, не просто теряю счет времени, но и реальности. Я, будто еще не проснулась, но уже не сплю. Вырубаюсь на какое-то время оттого, что зажимающий мне рот, и без того замотанный скотчем, сидящий на мне подонок, перекрыл дыхание, закрыв и нос. Не знаю, в какой момент он позволил мне дышать носом, возможно тогда, когда почувствовал, что мое тело обмякло. Я и сама уже ничего не чувствовала. Будто физически меня не существовало… В голове пульсировала только одна мысль: «Дети, дети». Говорят, и показывают в фильмах, что человек в это время вспоминает молитвы или кадры своей жизни. Видимо, я не человек. Вернее, не такой человек. Меня перевернули вниз лицом, и сильно прижали голову к ковру, сдирая кожу. Я не знаю, стояли, сидели или упирались мне в спину ногами, но дышать становилось все сложнее. Я пыталась хоть немножко повернуть ее вбок, чтобы вдохнуть носом, но теперь воздух не проходил даже в грудную клетку. Я задыхалась.
Пижама с единорогами, которую с вечера приготовили с дочкой в садик, валялась рядом со мной, растоптанная грязными ботинками этих подонков. Естественно, я ее выкинула, как и те вещи, к которым они прикасались своими грязными руками, выворачивая шкафы, как я позже поняла, в поисках пистолета.
Голова гудела, тело было вдавлено в пол и не хотело слушаться. Голос Лерочки эхом вытащил меня из реальной нереальности. Она стояла рядом. Моя девочка была жива. Ее руки тоже были связаны скотчем. Карина, соскользнув с дивана, помогла старшей сестре освободить руки. Все молчали. И, если бы Карина не заплакала в этот момент, я бы подумала, что она онемела. Наша щебетунья, маленькая и нежная принцесса смотрела на меня глазами взрослого человека и плакала. Наконец то все закончилось. В прихожей, связанная родственница, смогла сама снять с себя скотч. Вместе с Лерой и Кариной они помогли мне срезать провода с рук и ног, которые уже начали синеть. Слава Богу, все живы!
Схватив нож, я бросилась к двери, на ходу сдирая скотч со рта. Распутывать его не было времени, главное – освободить рот, чтобы дышать и позвать на помощь. Лера бросилась за мной, не давая выйти:
– Мама, пожалуйста, не сейчас, подожди пол часа. Они сказали, что, если мы позовем на помощь раньше, они вернутся и убьют моих родителей. – Умоляла она меня.
Поцеловав дочку, в разодранной ночной сорочке, босиком, на ватных ногах и с ножом в руках я слетела на третий этаж и забарабанила в дверь. Руки не слушались, и я не понимала стучу ли на самом деле или у меня не получается. Соседи открыли сразу же, будто ждали у порога.
– Что случилось? – испугано спросила Марта Васильевна. Обычно, разговаривая с кем угодно, она не смотрела в глаза, ее взгляд всегда скользил поверх собеседника. В этот раз она смотрела на меня в упор. Представляю, насколько дико я выглядела – полуголая, обмотанная скотчем, с окровавленной рукой и ножом в ней.
Ничего не объясняя, я попросила ее срочно вызвать полицию. Наш стационарный телефон был обесточен, мой мобильный они унесли с собой. По-другому ни с кем связаться я не могла.
Анализируя сейчас, я не могу ответить себе на вопрос: «Почему я не постучала к соседям по площадке, а спустилась вниз?». Вероятно, хоть я и не питала к Марте Васильевне и ее семье особой симпатии, все же доверяла им больше, чем остальным. Значит, симпатия – не показатель уровня доверия.
Я поднялась обратно в квартиру и закрыла дверь на все замки. Дома больше не было аромата яблок и выпечки, тут стоял жуткий и липкий запах страха. Хотелось просто сгрести детей в охапку и бежать куда глаза глядят. И только тогда я вспомнила молитву. Причем, лишь ее первый строчки: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да прийдет Царствие Твое…», все, дальше стена, я не смогла вытащить больше ни слова из своей памяти.
– Лера, девочка моя, как ты? С тобой все в порядке? У тебя ничего не болит? – одевая не перестававшую плакать Карину, расспрашивала старшую дочку.
– Мама, они угрожали мне ножом, потом наставили на меня пистолет. – ребенок говорил отстраненно, как робот.
Меня вырвало, прям там же, в комнате. Больше контролировать себя я не могла. Ревела, обнимая и прижимая своих девочек. Карина плакала навзрыд, Лера же не проронила ни слезинки…
– Мама, они забрали дедушкин пистолет.
– Какой пистолет? Откуда?
Боже, отец, уезжая с мамой в гости к родной сестренке, оставил у нас свой наградной пистолет. Он спрятал его в антресоли. На самом верху, под потолком. Маленького сейфа – серого металлического ящика похожего на кейс, в котором лежал пистолет, тоже не было, валялась на полу лишь кобура. Шкафы были распахнуты, а вещи разбросаны. Комната была чужой, заваленной каким –то хламом: сорванные с кроватей покрывала, валяющиеся на полу подушки. Нетронутым остался лишь небольшой шкаф у окна. Вчера я обналичила наши с мужем карты, и сегодня планировала обменять деньги. Мы копили на отпуск. Деньги лежали на месте в этом шкафу, под стопкой свежевыстиранных полотенец.
«Лучше бы они нашли их, чем папин пистолет» – пульсировало в голове. Теперь к перенесенному ужасу присоединился еще и страх за отца. Схватив потертую кожаную кобуру, я побежала в ванную и спрятала ее в стиральной машинке с грязным бельем, уложив на самое дно. Сейчас я не могу найти этому объяснение. Тогда, вероятно, мне казалось, что кобура – это часть оружия, и мои действия были последовательны.
Мои родители жили в соседнем городке, в ста километрах от нас, и неделю назад отправились в гости к младшей дочери, моей любимой сестренке. Она родила долгожданную малышку. Нашему счастью не было предела. Если бы сестренка жила в России, мы бы дружно отправились к ним, но она с мужем переехала к его отцу в ближнее зарубежье. Родители поехали помочь с внучкой на первых порах. Естественно, они уезжали от нас, закупившись гостинцами и подарками. А так как приходилось пересекать границу, папе пришлось оставить тут свой наградной пистолет. Он инспектор охот охраны, егерь большого региона. Естественно, у него было оружие. Были ружья, карабины и сейфы, в которых хранилось все оружие. Но все это у них дома, в другом городе. Он же, вернувшись со службы, не успевал заехать домой перед отъездом, и оставить свой ТТ у себя. О том, что он спрятал пистолет у нас в антресоли, знала только я…Так я думала на тот момент. И очень в этом заблуждалась…
Если отслеживать или устанавливать связь между тем, что произошло и участием моего отца в этом, то, прежде всего – это страх. Страх, который сопровождал меня до самого оглашения приговора. Я очень боялась, что его осудят за халатное отношение к оружию.
21 сентября – день, который был многообещающим, а стал адом наяву. В отделении полиции я пробыла до поздней ночи. Нескончаемая вереница кабинетов, по которым меня водили. Обшарпанные стены, сломанные стулья, вонючие туалеты, решетки на окнах. Разные люди, задающие одни и те же вопросы. И гвоздем сидящая в голове мысль: «лишь бы они не повернули все против отца, лишь бы они не сделали его козлом отпущения». Все дознания сводились к вопросам об оружии, об отце. Опять это липкий страх.
Меня знобило так, что буквально подкидывало на стуле, хотя в кабинете было душно. Лицо распухло от слез и было похоже на шар, губы обсыпало герпесом, который разрастался пузырями прямо на глазах. Понятно, что эта реакция на стресс, но для меня время будто уплотнилось и не шло вперед, а организм жил в другом – ускоренном турбо режиме. Мне казалось, что за сутки я постарела на целую жизнь. Наверное, так и было…