На другой день на стоянку с большой свитой прибыл А. П. Игнатьев, генерал-губернатор Восточной Сибири, в состав которой входила территория от Енисейской губернии и до Охотского моря. Целый континент. Алексей Павлович с отеческой заботой отнесся к нуждам переселенцев и дал ряд поручений. При стечении народа отслужили праздничный молебен о благополучном прибытии каравана в город. Медики развернули при лагере медпункт и произвели осмотр всех нуждающихся. Городской думой оказана помощь в приобретении продуктов и обуви. Военный гарнизон разбил для лагеря палаточную баню. В казачьих мастерских отремонтировали телеги, а пришедшие в негодность заменили на новые пароконные повозки. Переселенческий департамент тоже не остался в долгу, оказав денежную помощь каждой семье. О таких дарах переселенцы и мечтать не могли.
Сверх всего генерал-губернатор наказал казачьему атаману выделить конный отряд для сопровождения и охраны обоза вплоть до Читинской губернии, где обоз готово было принять Забайкальское войско. Казаки и рады были послужить благому делу. С началом девятнадцатого века было сформировано Сибирское казачье войско, находившееся в постоянных походах и боевых действиях с азиатскими отрядами и кочевыми племенами. Казаки держали государевы границы, а пустые земли охранять было вроде ни к чему, вот и рады были пришлому обозу из Украины. Глядишь, и другие следом пойдут.
Стоянка в гостеприимном Иркутске затянулась; покой и воодушевление царили в сердцах украинских ходоков, славных потомков Запорожской Сечи. До чего же близко и по-людски приняли их русские собратья, совсем как своих! Значит, можно будет жить в дружбе и совместной помощи с амурским населением. Ну и с Богом тогда, в путь-дорогу. Вошли в Иркутск через Московские ворота, а вышли через Амурские, возведенные в 1858 году для встречи генерал-губернатора Муравьёва-Амурского, когда он с триумфом возвращался из Благовещенска после подписания Айгунского договора, по которому левый берег Амура отошел к России.
– Вот и ладно, стало быть, идем правильно, – переговаривались путники.
Июль отсчитывал последние деньки, когда караван вышел на байкальский берег, к устью Ангары, для погрузки на баржи. На истоке реки высился Шаман-камень, от которого к левому берегу тянулась каменистая гряда, сдерживающая слив байкальской воды. О местном поселке А. П. Чехов также отозвался весьма похвально: «Станция Лиственичная удивительно напоминает Ялту». В местном порту погрузились на четыре большие баржи, и транспортная флотилия, ведомая буксирами, тяжело отчалила от западного берега. Плыли на северо-восток.
Байкал – величайшее альпийское озеро (на берегах таких озер возвышаются крутые горы). Окружающие горы придают ему живописный и величественный вид. Частые бури волнуют и будоражат озеро, поднимая волны до семи футов, гребни которых так узки и остроконечны, что малые суда легко находят в них погибель. Плыли долго, ден пять. Баржи были перегружены, буксиры малосильны, а пассажиры, не покидавшие палубы, не могли налюбоваться Байкалом. У озера много древних названий. Тюркоязычное звучание означает: «бай» – «богатый, «куль» – «озеро». Вот и получилось «богатое озеро». В китайских хрониках упоминается «Бэйхай» – «северное море». У бурят-монголов – «Байгаал-далай» – «большой водоем». Последнему варианту придал современное звучание Курбат Иванов в 1643 году, когда пришел с отрядом казаков на берег озера.
Повидали переселенцы Сибирь-матушку, померили ее ногами, дошагали, шаг за шагом, до самой сердцевины, где раскинулось священное сибирское море. Триста тридцать три реки и речки на огромных просторах бережно собирают святую водицу и несут ее в Байкал, питают сибирский водный резервуар, откуда она сливается в Северный океан Ангарой, что по-бурятски означает «щель, расщелина».
– Уж скоро неделя, как плывем поперек Байкала. Тогда сколь он тянется длиной? – спросил Василий Трофимович матроса.
– Коли берегом, то до тыщи верст, а морем покороче будет.
«Байкал-то у них морем считается, – отметил для себя Василий Трофимович, – да так оно и есть. Сибирскому размаху вынь да положь собственное море. И такая красотища сокрыта от людей, – раздумывал он, – да оно и к лучшему, не затопчут, не споганят».
Причалили выше устья реки Селенги, в небольшом порту Оймур. Разгрузка затягивалась, так как причал был малопригодным, приходилось самим ставить деревянный настил для спуска подвод и грузов. В разгрузке хорошо помогали приставленные к обозу казаки. К ночевке поставили палатки, подаренные иркутским казачеством. От Байкала шли старым монгольским трактом вверх по Селенге, где с правой руки река, а с левой – непроходимый Баргузинский хребет, еще одно крутое явление природы, и снова сплошь тайга, нетронутая, дремучая, угрюмая. Что и говорить, места дикие, опасные, где и люд разбойный похаживал, и зверь всякий, вот где казачья охрана была незаменима, да и обозники запаслись оружием не зря. Дорога тоже под стать глухомани, с долгими подъемами и спусками, то каменистая, а то упиралась в болотистые поймы. Лошади, однако, шли резво, выдерживая единый караванный строй, словно благодарили за хороший отдых на иркутской стоянке. Если в какой-то подводе случалась заминка, то лошадь сама старалась занять свое место в обозе. Подгонять не надо.
Полегчало и Николаю, над ногой которого потрудились иркутские военные врачи. Швы были сняты, и Никола ехал верхом на молодой необъезженной лошади, купленной Василием Трофимовичем еще в Тюмени. Без происшествий дошли до Верхнеудинска, как назывался нынешний Улан-Удэ – столица Бурятии. За Верхнеудинском леса стояли настоящие: сосны смотрелись крепкими и раскидистыми. Затем горы разгладились, уступая место холмистым степям. Аборигены занимались рыболовством, скотоводством и охотой. Бесчисленные отары овец заполоняли речные луга, степи и склоны холмов. В этом краю мясного изобилия цены были такими низкими, что, глядя на них, переселенцы не верили своим глазам.
Мясо жарили, варили и солили впрок. Казалось, сама жизнь улыбается людям. Буряты – северный монгольский народ, говорящий на бурятском языке с монгольскими корнями. В десятом веке баргуты и другие народности смещались из Забайкалья на запад, и территория вокруг Байкала получила общее название Баргуджин-Токум. От того названия осталась река Баргузин, впадающая в Байкал. В годы монгольского нашествия началось вытеснение баргутов, их миграция и столкновения с тайшами, вождями сибирских племен. О тех временах напоминает название города Тайшет, что ныне в Иркутской области. История вокруг нас куда ни глянь. По Нерчинскому договору произошел раздел северной зоны монгольского влияния, Забайкалье вошло в состав России, тогда как прочая часть Монголии стала провинцией Китая. Отсеченная в Восточной Сибири, северная группа монголоидов стала называться бурятским народом. Тогда-то и появились на бурятских землях русские отряды.
Обоз же шел и шел по бурятским землям, не вдаваясь в историю заселявшего их народа. По пути переселенцам попадались как переносные юрты, которые собирались из войлока, пропитанного для дезинфекции смесью кислого молока, табака и соли, так и зимние жилища в виде бревенчатых срубов без окон. В крышах зияло отверстие для освещения и выхода дыма. В одной стороне юрты находилась мужская половина, в другой – женская, по центру размещался очаг. Вдоль стен стояли лавки, сундуки. Богатые буряты строили избы по русскому образцу. В мужской одежде привлекал внимание нарядный овчинный кафтан с треугольным нагрудным вырезом, опушенным мехом. Летом носили суконные кафтаны или халаты: у бедных – бумажные, у богатых – шелковые. Мужские штаны узкие, из кожи грубой выделки. Рубашки из дабы – прочной ткани, закупаемой у китайцев. Шапки синего цвета в знак слияния их обладателей с небесами. Переходящие к оседлости сибирские народности мало-помалу принимали христианство, а кочевники предпочитали ислам и буддизм.
К сентябрю, когда дни укоротились, а ночи стали прохладнее, обоз вошел в пределы Читинской области, где произошла смена казачьего караула. Иркутский отряд сдал охранные полномочия забайкальцам. Расставание было трогательным, а у девушек, успевших полюбиться с приглянувшимися озорными и чубатыми хлопцами, сердце разрывалось от горя и печали. И дело-то молодое подвигалось к свадьбе, и родители готовы были дать благословение, да только неумолимые внешние силы рвали нежные, едва сросшиеся сердечные связующие нити.
