– Ну… Как с Валерьичем не выйдет – у меня все кончилось… Да и повторяться не особо-то хочется… А… Зная Алину Владимировну… Несмотря на пощечину… Рукоприкладство она вряд ли одобрит… Хотя…
– Э! Про ту штуку с Бородой вообще забудь! Не было этого, ясно? Зря ты даже мне это рассказал. Лучше бы и дальше держал язык за зубами, чтобы вообще никто не был в курсе. А про кулачные бои свои даже и думать не смей! Иво тебя раза в два больше и на голову выше. Чихнет только, и полетишь ты далеко-далеко вместе с заявлением на свое имечко в придачу! Долгополова же от этого с ума сойдет. Еще за твою жопу переживать ей не хватало, – прервал я мыслительный процесс Семы.
– Так я и веду к тому, что дракой делу не поможешь – только хуже всем будет. Чего сразу разнылся-то? Я знаю, что ты – терпила, но я своих в обиду не дам, понял? И так этого не оставлю!
– Разнылся? Терпила? Да ты охренел, что ли? Я о тебе же, дураке, забочусь! А ее я уважаю не меньше твоего.
– Знаю, извини, – вздохнул Сема и опустил голову. – Достал он меня просто. Гнида. Вот здесь уже! Вечно ко всем цепляется, сука. Где их с Бородой только понабрали?
– Так штатные режиссеры у нас все заняты. Вот и взяли Иво. Мне он тоже не очень нравится. Иногда говорит еще какими-то аллегориями и метафорами, что, кажется, сам себя не понимает. Ну а Борода – это Борода. Он всегда у нас за музыку отвечает. Я с ним, конечно, побольше контактирую, чем с эстонцем, но если деда с Иво сравнивать, то они – небо и земля. Наш себе таких выкрутасов, как этот, не позволяет.
– То есть то, как Валерьич на Зинаиду Ивановну ни за что, считай, пасть свою тогда раззявил – «вы не понимаете, это другое», да? Слушай, а ты, кстати, про «Стокгольмский синдром», часом, не слыхал? – ухмыльнулся Сема.
– Причем тут это?
– Да при том, что ты за сегодня второй раз уже о Бороде говоришь. Да с какими-то нотами симпатии. А до этого его ушатами отборнейшего говна поливал при каждом упоминании. Да, размяк ты совсем, как со Светочкой своей съехался. Эх, размяк. Определенно, – он ехидно захихикал.
– Вот как? Как ты это делаешь, а? Мы вообще сейчас о другом говорили! Как ты умудряешься абсолютно любой наш диалог свести к этому? – громко и раздраженно проворчал я, размахивая руками.
– Да все потому, что ты – подкаблучник, – указал Сема на меня двумя пальцами, в которых была сигарета.
– Вот самый настоящий, – добавил он, щелкнув себя большим пальцем по зубу.
Я несильно пнул его по ноге.
– Да все, все. Ладно, – Сема в шутку потер место удара. – Надо быстрее решать, что будем делать с Ивчиком, пока время есть.
Мы замолчали, генерируя идеи. Мне в голову лез всякий абстрактный бред, который даже в качестве гипотезы было озвучивать как-то неловко. У моего друга, я уверен, ситуация была ничуть не лучше: он с приоткрытым ртом пялился в потрескавшийся белый подоконник, на котором сидел. Однако наши творческие муки не продлились долго – спустя несколько минут тишину прервал быстрый стук женских туфель. Внизу лестницы показался уголок синего платья. Это была Ника.
– А я так и знала, что найду вас двоих именно тут. Уже третий четверг подряд в пробке на подъезде к театру двадцать минут стою. А потом еще место никак не могла найти у площадки, чтобы машину хоть как-то приткнуть. Ничего не пропустила? Прибалт наш репетицию не начал? – осведомилась она, потирая руки от холода, и чмокнула в щеку меня и Сему. – Ребят, а сигареткой не угостите даму?
– Нет, не пропустила, расслабься. Ивчик с Алиной Владимировной сцепился. Мол, хореография ему не нравится. Наговорил ей всяких гадостей при всех, а она ему за это по морде дала, – лаконично пересказал события Сема и протянул ей сигарету.
– Так ему и надо. Вчера, говорят, он еще на нашего Александра Никифоровича наорал за то, что тот курьера к нему не пускал на территорию театра. Барину, видите ли, из опочивальни спуститься пришлось-с. Гондон, – покачала головой Сыдкаева и затянулась.
– Да, получается, не то слово, – тяжело процедил Сема.
– Ой, ну и хрен с ним, – поспешила перевести тему Вероника. – Вы лучше скажите, мальчики, придете ко мне премьеру отмечать?
– Я приду, а про семейных людей тебе ничего не могу сказать, – Сема злорадно подмигнул мне.
Вероника вопросительно подняла бровь и посмотрела на меня. Я закатил глаза.
– Не обращай внимания. Пока точно не уверен, но постараюсь.
– Со Светой, конечно? – уточнила Ника.
Сема прыснул.
– Нет. Она уехала в командировку.
– Эх, понятно. Жаль. А куда поехала? И когда возвращается? Как приедет, что делать будете? Может, куда уже запланировали пойти? – Вероника обдала меня пулеметной очередью вопросов, прищурив глаза.
Сема наклонился вперед, изображая мимикой крайнюю степень заинтересованности.
– Ну… мы… – мямлил я, начав смущаться от такого пристального внимания к моей персоне.
– Ладно, потом расскажешь. А то я на часы глянула – пора бежать переодеваться. Давайте, увидимся, – Ника быстро затушила сигарету, словно почувствовав нарастающее напряжение, и пошла наверх.
– Ага, давай, – облегченно попрощался я.
– Овца – почти целую сигу выкинула, – выругался Сема, едва прекратилось цоканье, и захлопнулась дверь на пятом этаже.
Я посмотрел наверх между лестницами и, убедившись, что там никого нет, резко повернулся к другу.
– Слышь, я серьезно! Завязывай! Ладно между собой, но при других людях зачем на смех поднимаешь? Мне-то нечего стесняться. Я все делаю правильно. И пусть я хоть всю жизнь дальше буду бегать за Светой, во всем ей потакать и останусь «каблуком», как ты выражаешься. Ведь это всяко лучше, чем сидеть дома в одиночестве, курить сутками напролет и в видеоиграх свои же рекорды бить изо дня в день, – уже сильно разозлившись, но еще сдерживаясь, произнес я.
– Ты посмотри на него. Федор, у вас что, голосок прорезался? – с мерзкой улыбочкой выпалил уже разгоряченный Сема, соскочив с подоконника.
– Ой, да иди ты, – махнул рукой я и собрался уходить.
– Давай-давай, вали, – бросил мне в спину Сема. – Своей Светке-миньетке привет передавай.
«Ну все. Идет он на хер, «дружище». Вот прямо здесь и сейчас его урою. Допрыгался, говнюк», – пронеслось в моей голове.
Резко развернувшись, я схватил Сему за грудки и замахнулся кулаком. Он попытался меня оттолкнуть, но я был выше, крупнее и почти уже саданул его, как вдруг мы услышали грохот из шахты, а затем приглушенный вопль: «Kurat[1]!»
Мы тут же отпустили друг друга и подбежали к лифту.
– Кто-нибудь! Помогите! – кричал кто-то оттуда испуганным голосом.
– Кто там? – я сделал вид, что не признал эстонский говор.
– Это Иво! Я режиссер в этом театре! Пожалуйста, помогите! Я в лифте застрял! Кнопка диспетчера не работает! Связи нет! – взмолился Адамсон.
Мы с Семой переглянулись. Еле сдерживая смех, я обратился к постановщику:
– Хорошо, не переживайте! Сейчас позову кого-нибудь! Дер-жи-тесь!
Мы отошли в сторону и тихо, но хорошенько проржались. Сема спросил:
– Ты же не будешь никого звать? Пусть посидит там, про «Луну» подумает.
– Нет, позову, конечно. Я ж не изверг. Но не сразу. У меня есть идея. Сделаем все изящно. И ты, баран, будешь сыт. И волки будут наказаны. Пойдем.
Мы спустились вниз по лестнице на первый этаж. Нам была нужна комната режуправления. Иво, услышав шаги, снова начал молить о помощи. Мой друг шел рядом и молчал.
– Федь… такое дело… прости… вырвалось как-то глупо… не хотел обидеть, правда. Ты же меня знаешь. Я просто неудачно пошутил, – слегка запинаясь, пробормотал он.
– Проехали. И ты меня извини, что накинулся сразу.
Как вы уже могли заметить, Сема частенько любил обшучивать и форсить какую-то одну тему. Долго, многократно, порой не зная меры и переходя границы, но не со зла, как могло бы показаться на первый взгляд. Хотя большинство людей за это его просто терпеть не могли. Ну и еще, конечно, за то, что он был навязчивым, наглым, простым, как пять копеек, в плохом смысле и очень манерным. Однако я уже давно со всем этим смирился и принял как данность. В том числе и его несерьезные бравады. Ведь, несмотря на все это, он всегда был очень честным, добрым и искренним. К тому же я прекрасно понимал, почему он именно в данном случае себя так вел: я все-таки был его единственным настоящим другом, и он боялся, что я погрязну в бытовухе, и мы больше не будем с ним общаться так, как раньше. Надо было сдержаться. И мне, и ему. Эх, ладно, считай, уговорил. Поедем мы после премьеры к Сыдкаевой.
