Опрометчивость этого шага, будь даже он не рассчи­танный, а невольный, не становилась от этого меньше.

Не двигаясь с места, все стали следить взглядом за королевой и герцогом и увидели, как они скрылись за живой изгородью.

Внезапно послышался приглушенный крик, и все узнали голос королевы.

Тотчас же Пютанж, первый шталмейстер королевы, с обнаженной шпагой в руке продрался сквозь живую изгородь.

Глазам его предстала королева, бившаяся в объятиях Бекингема.

При виде этого человека со шпагой в руке, герцог, в свой черед, обнажил шпагу и, выпустив из своих объятий королеву, в ярости кинулся на Пютанжа.

Но королеве хватило времени на то, чтобы с криком броситься между ними, велев герцогу удалиться, а Пютанжу — вложить шпагу в ножны.

Бекингем повиновался.

Весь двор поспешил явиться на место происшествия.

Однако королева и Пютанж были там одни: Бекингем успел скрыться.

Все столпились вокруг королевы, вопрошающе глядя на купы деревьев вокруг и шаря в них глазами.

Однако Анна Австрийская промолвила:

— Ничего страшного; просто господин Бекингем уда­лился, оставив меня одну, а я так сильно испугалась, ощутив себя потерявшейся в темноте, что позвала на помощь ... Благодарю вас, Пютанж, за то, что вы пришли.

Никто не посмел бы уличить королеву во лжи, и, нахо­дясь в ее присутствии, все сделали вид, будто поверили в такую версию; но, разумеется, за ее спиной правда вышла наружу.

Ла Порт откровенно рассказывает, что герцог забылся до такой степени, что стал домогаться королевы, а Таллеман де Рео, весьма недоброжелательный, впрочем, по отношению к двору, идет в своем изложении этих собы­тий даже несколько дальше ...

На следующий день был назначен отъезд; королева- мать никак не могла решиться на разлуку с дочерью и пожелала провожать ее еще какое-то время.

В карете, в которой они ехали, находились также Анна Австрийская и принцесса де Конти: королева-мать и Ген­риетта Французская сидели на задней скамье, а Анна Австрийская и принцесса Конти — на передней.

Но вот, наконец, пришло время расстаться: кареты остановились, герцог Бекингем открыл дверцу кареты, где находились королевы, и предложил руку Генриетте Французской, чтобы отвести ее к предназначенному для нее экипажу, где ее ожидала г-жа де Шеврёз, которой было поручено сопровождать юную королеву в Англию.

Но, передав ее в руки столь необычной наставницы, герцог тотчас вернулся к карете королев, поспешно открыл дверцу и, невзирая на присутствие королевы- матери и принцессы де Конти, схватил подол платья Анны Австрийской и страстно поцеловал его.

Когда же королева сделала ему замечание, что такое странное проявление чувств может бросить на нее тень, он поднялся с колен, но, не имея мужества удалиться, прикрыл лицо занавеской экипажа, из-под которой вскоре стали доноситься приглушенные рыдания. Услышав эти рыдания, королева тоже не сумела сдержать слез; она поднесла к глазам платок, и по движению ее груди королева-мать и принцесса могли понять, что она горько плачет.

Наконец, поскольку эта сцена, продолжись она еще, сделалась бы нелепой или опасной, Бекингем вдруг ото­рвался от кареты королевы и, ни с кем не попрощавшись, бросился к карете Генриетты Французской и приказал трогаться.

Полагая, что это прощание было последним, и не надеясь когда-либо снова увидеть Бекингема, которого она в глубине сердца нежно любила, Анна Австрийская не пыталась более скрыть свою печаль, и по лицу ее открыто лились слезы.

Посадка на корабль должна была происходить в Булони.

По прибытии в Булонь оказалось, что ветер, в полном согласии с желаниями Бекингема, дует с севера и гонит волны к рейду.

Кормчий заявил, что готовиться к отплытию невоз­можно.

Бекингем пребывал в нерешительности, не зная, что ему предпринять, как вдруг стало известно о приезде Ла Порта, преданного камердинера Анны Австрийской. Ла Порт прибыл с двумя миссиями: одна была открытой, а другая — тайной; открытая миссия состояла в следу­ющем:

«Королева, узнав о задержке отъезда, вызванной ненастной погодой, приказала справиться о самочув­ствии Генриетты Французской».

Тайная миссия заключалась, по всей вероятности, в том, чтобы передать какое-то послание — либо устное, либо письменное — Бекингему.

Непогода длилась неделю.

В течение этой недели Ла Порт трижды приезжал в Булонь.

По возвращении из своей третьей поездки он сообщил королеве Анне Австрийской, что в этот же вечер она снова увидит Бекингема.

По его словам, Бекингем получил от короля Карла I депешу, которая делает крайне необходимой еще одну встречу герцога с королевой-матерью.

Во имя своей любви герцог умолял Анну Австрийскую устроить так, чтобы он застал ее одну.

Это грозило новой прогулкой в страну любовных при­ключений.

Однако собственное сердце так настойчиво побуждало Анну Австрийскую сделать то, о чем просил ее герцог, что, по-видимому с целью обеспечить свидание с глазу на глаз, она объявила, что намерена пустить себе кровь, и попросила всех удалиться, но сделала это как раз перед тем, как вошел Ножан-Ботрю и сообщил всем присут­ствующим, которые уже стали расходиться, что только что прибыли герцог Бекингем и лорд Рич.

Это круто меняло все планы Анны Австрийской. Было очевидно, что если теперь она останется одна, то это уединение, пусть даже совершенно безгрешное, даст основание для самых злопыхательских толкований.

Оставалось только одно средство: в самом деле пустить себе кровь. И она воспользовалась им, надеясь, что эта процедура заставит всех удалиться; но, несмотря на все ее настояния, несмотря на то, что она прямо высказала желание остаться одной, чтобы попробовать уснуть, ей не удалось избавиться от г-жи де Ланнуа.

А у королевы были все основания полагать, что г-жа де Ланнуа телом и душой принадлежит кардиналу.

И потому, исполненная тревоги, королева ждала даль­нейшего развития событий.

В десять часов в дверь постучали, и слуга доложил о приходе герцога Бекингема.

В ответ на это г-жа де Ланнуа заявила:

— Королева не принимает.

Однако в тот же миг королева воскликнула:

— Пусть войдет!

Герцог, припав ухом к двери, ждал лишь этого разре­шения; как только оно было дано, он ворвался в спальню.

Королева лежала в постели, а г-жа де Ланнуа стояла у ее изголовья.

Герцог замер на пороге: он полагал увидеть королеву одну; было очевидно, что молния, ударившая у его ног, ошеломила бы его меньше, чем это присутствие г-жи де Ланнуа.

Королева увидела, какое действие произвело это на герцога, и сжалилась над ним, сказав ему по-испански несколько утешительных слов.

Несомненно, эти несколько слов служили объясне­нием присутствия здесь г-жи де Ланнуа.

И тогда герцог медленно приблизился к королеве, встал на колени перед кроватью и поцеловал простыни, причем с такой страстью, что г-же де Ланнуа пришлось 391

заметить герцогу, что он отступает от правил француз­ского этикета.

— Ах, сударыня! — с раздражением воскликнул гер­цог. — Я не француз, и законы французского этикета не могут меня связывать. Я Джордж Вильерс, герцог Бекингем, посол короля Карла Первого, и я представляю коро­нованную особу; следовательно, здесь есть только одно лицо, которое имеет право одобрять или осуждать мое поведение: это королева.

Затем, обращаясь уже к самой королеве, он произнес:

— Да, сударыня, приказывайте, и я коленопрекло­ненно подчинюсь вашим приказам ... если только ваши приказы не потребуют от меня невозможного, то есть перестать любить вас.

— Господи Иисусе! — воскликнула г-жа де Ланнуа. — Милорд, неужели у вас хватает дерзости говорить, что вы любите ее величество?

— О да! — воскликнул герцог. — Я люблю вас, суда­рыня ... И, коль скоро в этом есть сомнения, я повторю признание в этой любви перед лицом целого мира ... Да, я люблю вас, и, поскольку жизнь вдали от вас будет невыносимой для меня, у меня теперь есть только одно желание, только одна цель: увидеть вас вновь; и, чтобы увидеть вас вновь, пусть даже вопреки воле короля, пусть даже вопреки воле кардинала, пусть даже вопреки вашей собственной воле, я использую все средства, какие будут в моей власти; так что примите к сведению: пусть даже мне придется перевернуть вверх дном всю Европу, чтобы увидеть вас вновь, я все равно вас увижу!