— Вы задели ногой герцога, осторожно, сударь!
В субботу, в день большого бала, салон делится перегородкой на две неравные части, большая из которых отводится танцующим; туда пускают лишь тех, кто имеет абонемент. Вы не можете представить себе, сколько оголенных белоснежных плеч — русских, немецких и английских — я увидел здесь в один из таких вечеров. Не думаю, что найдется другой город в Европе, расположенный столь же удачно, как Баден, для этого парада европейских красавиц, в котором Россия и Англия соперничают по блеску красоты и белизне кожи, тогда как изящество форм и живость составляют преимущество Франции и Германии. Здесь Жоконд нашел быу о чем вздыхать, и ему не пришлось бы разъезжать по всему миру. Дон Жуан в течение часа составил бы здесь список своих жертв, как ресторанное меню, рискуя затем соблазнить всех занесенных туда дам.
Что еще могу я сказать вам об этом бале? Пожалуй, то, что он происходит в счастливой стране, где летом танцуют при открытых окнах, в которые залетает напоенный ароматами ветерок, где луна струит свет на лужайки и освещает вдали голубоватые склоны холмов; когда можно время от времени выйти подышать свежим воздухом в темных аллеях и издали увидеть роскошно одетых женщин, заполняющих галереи и балконы. Как же эти три стихии — красота, свет и гармония — нуждаются в небесном воздухе, воде и листве, а также в ночном спокойствии! В наших зимних парижских балах с удушающей жарой их залов, видом грязных улиц за окнами и барабанящим в них дождем, а также неумолимым холодом, подстерегающим нас при выходе, есть что-то тоскливое. А наши февральские маскарады скорее готовят нас к смерти, нежели к посту.
Не появилось еще в Париже богача, которому пришла бы в голову такая естественная мысль: устроить бал-маскарад весной! Бал у который начинается при дивном вечернем свете, а заканчивается в голубоватой рассветной дымке. Бал, куда охотно приходишь и откуда уходишь в приподнятом настроенииу восхищаясь природой и благословляя Господа. Маски, появляющиеся и исчезающие на лужайках, вдоль террас, на тенистых дорожках; залы, открытые всем ночным ароматам; колышущиеся на ветру занавески; танцы, во время которых у вас не перехватывает дыхание, а кожа сохраняет свою свежесть! Неужели все это — лишь греза молодого человека, которую мода ни за что не захочет принять всерьез? Разве зиме недостаточно концертов и спектаклей, к чему нужны ей вдобавок летние балы и маскарады?
Но скажу несколько слов о праздновании именин великого герцога, свидетелем чего мне довелось стать.
Какие еще увеселения можно придумать в городе, который постоянно находится в состоянии праздника? Чтобы сделать этот день особым, достаточно вообще не устраивать никакого празднества, отменить оркестры, танцы, спектакли, ежевечернюю иллюминацию. Но может быть, тогда мы увидим парад и торжественные смотры? Полезно узнать об этом заранее.
В самом деле, все в этом городе делается с размахом. В десять часов литургия и "Те Deum[45]— как в Бадене, так и в Лихтентале; в полдень смотр, парад, военный марш; вечером пьеса-феерия в немецком театре, сочиненная в честь великого герцога Баденского; на протяжении всего дня каждые четверть часа раздаются пушечные залпы; но поскольку в городе нет ни единого орудия, то подозреваю, что выстрелы эти производятся совсем иным образом, а затем их множит горное эхо.
Дорога в Лихтенталь заполнена экипажами, пешеходами, всадниками и все здесь напоминает оживлением, роскошью и блеском какой-нибудь парижский бульвар. Лихтенталь — это баденский Лоншан. Лихтенталь (Долина света') — монастырь ордена августинок, которые славятся своим изумительным пением. Их молитвы представляют собой кантаты, их мессы — это настоящие оперы. Это романтическое пристанище, этот радующий взор картезианский монастырь являет собой, как утверждают, убежище страдающих сердец. Сюда приходят залечивать душевные раны, нанесенные великой любовью; здесь собираются пробыть в горести три, шесть или девять месяцев, но кто знает, как скоро вернется недуг после того, как настанет исцеление?
На самом деле, это обитель героинь сентиментальных романов; монастырь в представлении г-жи Коттен и г-жи Рик-кобони. Здания стоят, прижавшись к горе, которая в определенные часы отбрасывает во двор сумрачную тень сосен. Баденская река протекает у самых монастырских стен, однако, увы, она столь мелководна, что в ней невозможно похоронить трагическое отчаяние; ее вечный гул жалобным стоном раздается среди красноватых скал; но, как только она вырывается на гладкую равнину, это всего лишь ручей
Линъон, тихая речка с карты Нежных Чувств, вдоль которой бродят буколические овечки, расчесанные и украшенные лентами, как на картинах Ватто. Вам, разумеется, понятно, что стада эти составляют общественное достояние и содержатся на средства правительства, как голуби на площади Святого Марка в Венеции. Все эти луга, образующие половину пейзажа, напоминают Маленькую Швейцарию Трианона. А поскольку, в действительности, все баденские земли — это Швейцария в миниатюре, но Швейцария без ледников и озер, холодов, туманов и крутых подъемов, то нужно побывать в Швейцарии, но жить следует в Бадене.
Монастырская церковь стоит в глубине просторного двора; справа от нее расположены монастырские кельи, а слева, под прямым углом к ней, вновь отстроенная готическая часовня, в которой находятся надгробия маркграфов и все, что удалось собрать из исторических витражей и надписей, начертанных на мраморе. А теперь вообразите себе внутреннее убранство церкви, выполненное со всеми излишествами стиля Помпадур, и святых в мифологических одеяниях и в самых вычурных позах: святых поддерживают, несут и ласкают маленькие шаловливые ангелы, голые, как амурчики. Часовни напоминают будуары; украшения из раковин и камней оплетают очаровательные медальоны и изысканные полотна Ван Лоо. Лишь два алтаря возвращают верующих к мрачным мыслям, выставляя напоказ чересчур хорошо сохранившиеся мощи святого Пия и святого Бенедикта; вдобавок, здесь явно искали способ сделать смерть привлекательной и чуть ли не кокетливой. Оба скелета, тщательно вычищенные, покрытые лаком и скрепленные серебряными штифтами, покоятся на ложе из искусственных цветов, мха и ракушек, выставленном в своего рода стеклянной витрине. На них золотые венки с орнаментом в виде листьев; кружевные воротнички закрывают шейные позвонки, а каждое ребро прикрыто полосой из красного бархата, расшитого золотом, что выглядит как причудливый камзол со сквозными прорезями. Более того, их берцовые кости выступают из коротких штанов, сшитых из того же бархата, со вставками из белого шелка. Нелепый и одновременно невыносимый вид этих костей в маскарадном одеянии можно сравнить лишь с маскарадом мумий герцога Нассау и его дочери, выставленных на всеобщее обозрение в Страсбурге в церкви святого Фомы. Невозможно в большей степени лишить поэтичности смерть и более желчно высмеять вечную жизнь.
А теперь, раздавайтесь, суровые звуки церковных песнопений, звуки величавые и протяжные, воспроизводящие язык небес, священную речь Рима. Величественный орган, заполняй своими звуками, словно волнами, этот почти не церковный неф! Вдохновенные голоса святых дев, вознеситесь к небу, наравне с хором ангелов и пением птиц! Толпа верующих велика и, несомненно, достойна присутствовать на этой мессе. Чужестранцы занимают почетные места — на клиросе и в боковых часовнях. Местные жители скромно заполняют середину церкви, преклонив колена на каменных плитах или разместившись на деревянных скамьях.
И тут началась самая необычная месса, которую я когда-либо слышал, хотя мне доводилось бывать на мессах в Италии. Месса эта, как и вся церковь, была выдержана в стиле рококо, она сопровождалась звучанием скрипок, и исполнение ее было необычайно радостным. Вскоре хор смолк, и сес-тры-августинки спустились с подобия антресолей, установленных позади органа и скрытых за толстой решеткой. Затем послышался лишь один-единственный голос, исполнявший в старинной итальянской манере какую-то величественную арию. То были рулады, невероятные фиоритуры, трели, от которых г-жа Даморо могла бы потерять голову, а мадемуазель Гризи — голос. И все это на музыку времен Перголези, по крайней мере. Вы поймете, какое удовольствие мне это доставило, и я не буду ни от кого скрывать, что эта музыка и это пение унесли меня на седьмое небо.
