"С простым рыцарем?"

"Еще ниже".

"С оруженосцем?"

"Ниже".

"С пажом?"

"Мимо, ваше величество".

"С младшим оруженосцем?"

"Ниже".

Император покраснел от гнева.

"С конюхом?"

"Еще ниже".

"С вилланом?"

"Если бы так!" — ответил незнакомец, расхохотавшись.

"Но с кем же тогда?" — приглушенным голосом вскричал император.

"Сорвите с него маску, и вы увидите!"

Император приблизился к черному кавалеру, сорвал с него маску, и все узнали палача.

Император обнажил меч.

"Несчастный! — вскричал он. — Препоручи свою душу Господу, ибо сейчас ты умрешь".

"Государь, — ответил палач, опускаясь на колени, — убив меня, вы все равно уже ничего не сможете изменить — императрица танцевала со мной, и, если это оскорбительно для нее, оскорбление уже нанесено. Поступите иначе: посвятите меня в рыцари, и, коль скоро кто-нибудь посмеет посягнуть на ее честь, я отомщу обидчику тем же мечом, каким осуществляю правосудие".

На мгновение император задумался. Потом он поднял голову и произнес:

"Это хороший совет. Отныне ты будешь именоваться не палачом, а последним судьей".

Затем он трижды ударил его плоской стороной меча по плечу и добавил:

"Поднимись. Начиная с этого часа ты будешь последним среди дворян и первым среди бюргеров".

И в самом деле, — продолжал аббат Смете, — с этого времени на всех официальных церемониях, будь то светских или религиозных, палач идет один позади дворян и впереди бюргеров.

— Благодарю вас за эту историю, — сказал я аббату, — она очень занимательная. Но могу ли я узнать, для чего вы мне ее рассказали?

— Вполне может случиться так, что однажды вы окажетесь в обществе потомка черного кавалера, и мне приятно сознавать, что в этом случае вы будете осведомлены, на какие знаки уважения он имеет право как последний из дворян и первый из бюргеров.

— Благодарю вас за эту предосторожность, дорогой аббат, однако надеюсь, что она окажется излишней.

— Как знать… — ответил аббат.

И мы вышли вдвоем, чтобы прогуляться по ярмарке, он — насмешливо улыбаясь, я — пытаясь понять, с какой целью он рассказал мне эту притчу.

Через пять или шесть дней я покинул Франкфурт, так и не добившись от аббата Сметса никакого другого объяснения.

МАНГЕЙМ

Было решено, что в Майнце я осмотрю только памятник Гутенбергу; я прибыл туда дилижансом в два часа ночи, а уже в шесть уплывал оттуда на пароходе.

Начиная с Майнца и до самого Страсбурга берега Рейна полностью теряют свою живописность и могут привлечь лишь памятными историческими событиями, связанными с римлянами, франками, Юлием Цезарем и Карлом Великим. Старые замки исчезают, однако еще остаются старинные кафедральные соборы, и все, что можно сказать по поводу Вормса и Шпейера, проплывая мимо них, это, на самом деле, упомянуть их церкви.

Мангейм, куда мы направлялись, находится на полпути между двумя этими городами, в четверти льё от берега Рейна. Около семи вечера пароход высадил нас на берегу, где в ожидании пассажиров стояли целые вереницы омнибусов и фиакров. Через несколько минут мы сошли на главной площади.

Мангейм — город из романов Августа Лафонтена, исполненный покоя и грусти, которая не лишена очарования. Следующий день после нашего приезда туда был праздничным, и связанное с этим небольшое оживление придало городу еще большее своеобразие. Кстати, я никогда не видел более красивого населения. За те полчаса, что мы оставались у дверей церкви иезуитов, оттуда вышло на наших глазах более полусотни хорошеньких женщин. Молодые люди нисколько им не уступали, если не считать их сине-белых мундиров и причудливых шлемов, придававших им вид офицеров из комической оперы.

Мангейм — это город, которому присущи все особенности стиля рококо с мифологической символикой, сопровождавшего во Франции царствование Людовика XIV. На фасаде церкви иезуитов, непонятно по какой причине, сделаны две ниши, и в этих двух нишах стоят скульптуры Минервы и Гебы; весьма удивленные тем, что им довелось здесь очутиться, они придают церкви странный облик.

Напротив нее находится театр, который, как я полагаю, относится к тому же периоду, построен тем же архитектором и в том же вкусе. Над его дверями красуются сфинксы, олицетворяющие Комедию и Трагедию: один из них держит в лапах маску, а другой — кинжал. Волосы у них разделены на прямой пробор, что в сочетании с накладным пучком чудесным образом дополняет их египетский стиль.

Замок, постоянная резиденция великой герцогини Стефании, датируется предшествующим веком и, соответственно, отличается более величественным внешним видом. Окружающий его английский парк напоминает сад, а поскольку сад этот открыт для публики, нам посчастливилось обозревать там с двух до четырех часов пополудни все здешнее фешенебельное общество. Во второй раз наблюдая обитателей города, я утвердился в своем первоначальном суждении: Мангейм, наряду с Арлем, при всем их различии, — это, безусловно, тот город Европы, в котором больше, чем где бы то ни было, красивых женщин.

Однако я не забыл, что именно в Мангейме разыгрались сцены убийства Коцебу и казни Занда. Хозяин гостиницы приставил ко мне одного из своих коридорных лакеев, чтобы тот проводил меня к дому Коцебу. Этот дом находится на углу улицы А2, напротив церкви иезуитов. Прекрасно понимая, что поступаю невежливо, я все же позвонил в дверь, и гостиничный лакей от моего имени попросил разрешения осмотреть комнату, в которой был убит член государственного совета. Я надеялся, что хозяин дома спустится и покажет мне ее; но либо он принял меня за студента и опасался, что его может постичь та же участь, какая постигла того, кто жил здесь до него, либо был занят чем-то более неотложным — так или иначе, он разрешил мне войти и передал свой поклон, но сам так и не появился.

Я поднялся на двадцать ступенек, вошел в переднюю, а из передней — в кабинет, служивший библиотекой: именно там и было совершено преступление. У меня было желание расспросить служанку, но бедная Мариторнес не отличалась сообразительностью. Вот все, чего я сумел от нее добиться:

— Господин Занд? Я такого не знаю. Он не ходит к хозяину.

Когда я вернулся в гостиницу, меня уже ждал там кучер, пришедший справиться, в котором часу на следующий день мне нужна будет карета. Я ответил ему, что хочу ехать немедленно, так как собираюсь ночевать в Гейдельберге.

Через десять минут карета стояла у дверей. Я попросил хозяина гостиницы показать мне хотя бы место, где казнили Занда. Он сказал несколько слов по-немецки кучеру, и тот пообещал остановиться в указанном месте. И правда, на выезде из города, слева от дороги в Гейдельберг, он открыл дверцу и показал мне зеленый луг, протянувшийся примерно на четверть льё и разделенный пополам небольшим ручьем.

— Вот, — сказал он, — Зандс Химмельфартвизе.

Слово это было слишком длинным и слишком трудным для произношения, поэтому я не стал требовать пояснений и ограничился тем, что вышел из кареты и бросил взгляд на луг, даже не зная, куда именно следует смотреть.

Но, к счастью, в это время мимо шел, прогуливаясь, какой-то человек; он остановился в нескольких шагах от меня, глядя в ту же сторону, что и я. Это был мужчина лет пятидесяти, полное лицо и спокойное благодушие которого настраивало в высшей степени в его пользу. Я осмелился подойти к нему.

— Сударь, — сказал я, — не могли бы вы показать мне точное место, где был казнен Занд?

— Охотно, сударь, — ответил он.

И, сойдя с дороги на луг, он пошел впереди, пригласив меня следовать за ним. Шагов через сто пятьдесят он остановился на пригорке рядом с ручейком и стукнул тростью о землю.

— Это здесь! — сказал он.

— Здесь, в этом месте, именно тут? Вы уверены?