— Да, это мой сын, — продолжал он. — Он написал мне, что болен и находится в замке Клопп. Ты знаешь, как я любил его. Я даже не стал тратить время на то, чтобы созывать свиту; к тому же, мог ли я опасаться собственного сына? Я оседлал коня и двинулся в путь. Я скакал всю ночь напролет и весь день, всю дорогу умоляя Господа забрать у меня те немногие дни, что у меня еще остались, и даровать их моему сыну. Наконец, я добрался до замка; меня поджидала стража, и я решил, что она здесь для того, чтобы оказать мне почести; вернее, я просто не придал этому значения. Я лишь спросил, где мой сын; мне пальцем указали на крыльцо, и я без всякой опаски поднялся на него. Я переходил из одной комнаты в другую, призывая: "Сын мой! Сын мой!" И по мере того, как я продвигался вперед, двери, словно сами по себе, одна за другой закрывались за мной и слышалось, как скрипят засовы. И тогда меня охватила дрожь, но не потому, что я опасался за свое бренное тело, просто я перестал понимать, что происходит, и испугался за свою душу. Увы, я не ошибся: письмо, которое он написал мне, оказалось ловушкой. Несчастный! Он действовал в расчете на мою нежную любовь к нему, и я стал узником.

— Сын! Сын! — прошептал старый граф.

Девушки же отступили назад еще дальше и скрылись в темноте.

— Так я провел две недели, каждый миг надеясь, что он войдет и падет к моим ногам. И каждый раз, когда отпирали дверь, я протягивал руки, чтобы принять его в свои объятия. Через две недели дверь медленно отворилась, и вошел охранявший меня солдат.

"Что тебе нужно?" — спросил я.

"Монсеньор, — ответил он, — вы слышите шум, доносящийся из города?"

"Да, а что там происходит?"

"Монсеньор, сюда идут князья-епископы. Майнцский сейм под председательством вашего сына низложил вас и избрал его; теперь он император, и они приближаются к замку Клопп, чтобы забрать хранящиеся здесь корону, меч и державу".

"И для этого ты отпер дверь?" — спросил я.

"Нет, государь, я решил сказать вам на тот случай, если вы хоть сколько-нибудь опасаетесь за свою жизнь, что я знаю дорогу, которая выведет вас из замка".

Я внимательно посмотрел на этого человека, ибо мне было чем-то знакомо его лицо.

"Кто ты такой? — спросил я у него. — Ты предлагаешь помощь человеку, которого предал собственный сын, от которого отвернулись друзья, отреклась земля и которого забыло небо".

"Кто я такой? Увы, монсеньор, я всего лишь простой солдат, который видел, как в Вормсе вас посвящали в рыцари. Мы с вами ровесники, и вы выглядели тогда таким гордым и таким воинственным, что я поклялся навеки связать свою судьбу с вашей. Я был обычным пехотинцем в войске Цевинга, когда восставшие саксонцы вынудили вас бежать из Харцбурга. Я сопровождал вас, когда мы переходили через Альпы, чтобы спуститься в Италию, и папа римский заставил вас ждать босым на заснеженном дворе его замка Каносса. Я участвовал в сражении при Мерзебурге и остался лежать раненным на поле боя. Вслед за тем нужда заставила меня вступить в майнцские войска, и, бесспорно, на то была воля Божья, иначе бы я не встретился здесь с вами. Увидев моего императора в таком бедственном положении, когда он не только утратил свободу, но и, возможно, когда существует угроза для его жизни, я вспомнил клятву, принесенную мною в Вормсе. Если вы решите бежать, у вас есть проводник, если вы решите сражаться, у вас есть солдат".

"Благодарю тебя, — сказал ему я, — сохрани свою преданность мне для другого часа и другого случая; сегодня я не стану бежать".

"Вы мой император и мой господин, и я должен подчиняться вам, — ответил солдат. — Пусть же исполнится ваша воля, ибо в моих глазах вы по-прежнему правите".

И с этими словами он удалился.

Едва за ним закрылась дверь, я пошел в комнату, где хранились знаки императорской власти, опоясался мечом Карла Великого, надел на голову корону, набросил на плечи мантию, а в руку взял державу; затем, услышав, что они уже вошли в соседнюю комнату, я направился им навстречу. Увидев меня, они попятились, ибо ожидали увидеть во мне жалкого пленника, а не императора, привыкшего повелевать.

"Что привело тебя сюда, Рутхард Майнцский, что ищешь ты в этом замке, архиепископ Кёльнский?" — спросил я.

На мгновение они застыли, раскрыв от удивления глаза и не в силах произнести ни слова; но Рутхард, мой старинный недруг, скоро обрел дар речи:

"Мы пришли потребовать у тебя то, что тебе больше не принадлежит. Майнцский сейм тебя низложил, Церковь исторгла тебя из своего лона; отдай же нам то, что тебе отныне запрещено носить и что принадлежит императору Генриху Пятому; отдай этот меч, отдай эту корону, отдай эту мантию, отдай эту державу".

"Подойдите сами и возьмите", — ответил я, смеясь, ибо, признаюсь, я не мог предположить, что они осмелятся поднять руку на императора.

Однако Рутхард кинулся на меня и сорвал корону, архиепископ кинулся на меня и сдернул императорскую мантию, а остальные, расхрабрившись, тоже бросились ко мне и вырвали у меня державу и меч, тогда как остальные рыцари — и те, что стояли на ступенях замка, и те, что подошли к самым дверям комнаты, где я находился, — закричали:

"Да здравствует император Генрих Пятый, наш великий государь!"

В тот же вечер меня перевезли в замок Ингельгейм, и я провел там пять месяцев в неволе, но вот однажды дверь отворилась и вошел тот самый старый солдат из Клоппа.

"Мой государь, — сказал он, — это снова я, твой верный слуга, вернулся предложить тебе свою помощь. Сегодня ночью, с десяти до полуночи, я стою на страже возле твоей двери, и, если ты пожелаешь последовать за мной, ты будешь свободен".

Я согласился и последовал за ним, но два часа назад солдаты моего сына внезапно появились в деревне, где мы устроили короткий привал. Увидев их, беспредельно преданный мне старый солдат предложил поменяться со мной одеждой, и, пока они бросились за ним в погоню, я во тьме, при вспышках молний, отправился искать дорогу к твоему замку, зная, что найду здесь и хлеб, и кров.

— Монсеньор, монсеньор! — вскричал старый граф. — Вы не ошиблись: и замок, и его хозяин целиком в вашем распоряжении.

И говоря это, он дал ему самые лучшие свои одежды и пожелал сам облачить его в них; затем, когда император оделся, граф попросил его сесть за стол и сам подавал ему еду; потом, когда трапеза императора закончилась, граф проводил его в отведенную ему спальню и встал на страже у двери, обнажив меч.

Назавтра, когда император покинул замок, граф позвал своих дочерей и, прижав их к сердцу, промолвил:

— Вы обе — небесные ангелы, да благословит вас Господь!

И больше никогда не случалось ему сожалеть о том, что Бог не послал ему сына вместо двух его дочерей.

С небольшого островка, расположенного напротив Хаммерштейна, уже виден Андернах с его высокой башней; это древний Антуннакум римлян и один из семи рейнских городов, взятых Юлианом во время. его похода против германцев в 359 году. Римские ворота и высокая башня восходят, вероятно, к этому времени. У франкских королей здесь стоял дворец, прямо из окон которого, как утверждают древние историки, можно было ловить рыбу в Рейне. Но либо эти историки ошибаются, либо Рейн сильно изменил свое русло, ибо руины дворца, расположенные на юго-востоке города, сегодня находятся в четверти льё от берега. В 1688 году Андернах, как и многие другие города Пфальца, был сожжен Тюрен-ном.

В то время, когда мы, прибегнув к помощи зрительных труб, внимательно рассматривали старинный римский город, наш рулевой испустил громкий крик радости, подхваченный и другими членами команды; он увидел, что на уровне Ирлиха прямо на нас движется то, что здесь называют большим плотом, другими словами, одно из самых занятных сооружений, которые со времен Ноева ковчега были построены людьми.

Все выбежали на палубу.