Роланд должен был отправиться в путь на следующий день, однако старый граф Раймонд настоял, чтобы он провел неделю в замке. Роланд прекрасно понимал, что долг обязывает его быть в Ингельгейме, но Хильдегунда подняла на него свои прекрасные глаза, и он остался.
Прошла неделя, влюбленные так и не признались друг другу в своей любви, однако в последний вечер Роланд взял за руку Хильдегунду и отвел ее в часовню. Возле алтаря и он, и она в едином порыве опустились на колени, и Роланд произнес:
— У меня никогда не будет другой жены, кроме Хиль-дегунды.
Хильдегунда же добавила:
— Господь мой! Клянусь, я сделаюсь твоей, если не буду принадлежать ему.
Роланд отправился в путь. Прошел год. Роланд творил чудеса храбрости, и молва о его подвигах докатилась с Пиренеев до берегов Рейна; потом вдруг стали доноситься слухи о неком поражении и прозвучало название Ронсе-валь.
И вот однажды вечером какой-то проезжий рыцарь попросил приюта в замке графа Раймонда; рыцарь возвращался из Испании, куда он сопровождал императора. Хильдегунда осмелилась произнести имя Роланда, и тогда рыцарь поведал о том, как, оказавшись в Ронсевальском ущелье в окружении сарацин и видя, что он один против ста, Роланд протрубил в свой рог, чтобы призвать на помощь императора, и протрубил он с такой силой, что император услышал его на расстоянии полутора льё и хотел было вернуться, но его удержал от этого Ганелон, и звук рога постепенно затих, ибо Роланд стал терять силы. И тогда, для того чтобы его славный меч Дюрандаль не достался неверным, он попытался сломать его о скалу; но меч, привыкший разрубать сталь, расколол и гранит, и Роланду пришлось вонзить клинок в расщелину и сломать его, надавив на него сверху. Затем, весь израненный, он упал рядом с обломками своего меча, шепча имя какой-то женщины, которая звалась Хильдегундой.
Дочь графа Раймонда не издала ни единого крика и не пролила ни единой слезы; она лишь поднялась, бледная как смерть, и подошла к графу.
— Отец мой, — сказала она ему, — вам известно, в чем поклялся мне Роланд и в чем поклялась ему я. Завтра с вашего позволения я уйду в Нонненвертский монастырь.
Отец посмотрел на дочь, горестно покачал головой и спросил себя:
"Стало быть, Роланд для нее все, а я ровным счетом ничего?"
Но затем граф вспомнил, что прежде всего он христианин, а уже потом отец.
— Да сбудется во всем воля Господня! — ответил он.
И на следующий день Хильдегунда вступила в монастырь. Но девушке не терпелось постричься в монахини, ибо ей казалось, что, чем дальше она уйдет от мира, тем ближе будет к Роланду, и потому она добилась у местного епископа, доводившегося ей дядей, согласия на то, чтобы срок испытания для нее сократили до трех месяцев, и, по прошествии этих трех месяцев, принесла монашеский обет.
Не прошло и недели, как еще один рыцарь попросил приюта в замке графа Раймонда. Когда граф вышел ему навстречу, рыцарь застыл в изумлении, ибо за три месяца, которые отец провел в разлуке с дочерью, он постарел больше, чем на десять лет. И тогда рыцарь поднял забрало своего шлема.
— Отец, — сказал он, — я сдержал свое слово. Сдержала ли свое Хильдегунда?
Старик издал горестный стон. Перед ним стоял Роланд. Полученные им раны были глубокими, но не смертельными. Выздоравливание его длилось долго, но затем он сразу тронулся в путь, чтобы встретиться со своей невестой.
Граф оперся на плечо Роланда; затем, собравшись с духом, он молча отвел его в часовню и, знаком велев ему встать на колени, опустился на колени рядом с ним.
— Давай помолимся, — сказал он.
— Она умерла? — чуть слышно спросил Роланд.
— Она умерла для тебя и для мира! Разве она не обещала, что будет принадлежать только тебе или Богу?! Она сдержала свою клятву.
На следующее утро, оставив коня и доспехи в замке старого графа, Роланд пешком ушел в горы и к вечеру добрался до одной из вершин, возвышающихся над рекой; внизу, на оконечности утопающего в зелени острова, он увидел Нонненвертский монастырь. В эту минуту монахини возносили вечернюю молитву, и среди всех этих благочестивых голосов, устремлявшихся к небу, один проник прямо в сердце рыцаря.
Роланд провел ночь, лежа на утесе; на следующий день, на рассвете, монахини стали служить утреню, и он снова услышал этот голос, заставивший трепетать все фибры его души. И тогда он решил построить себе скит на вершине этой горы, чтобы, по крайней мере, быть ближе к той, которую он любил. И Роланд принялся за дело.
В одиннадцать часов монахини вышли из обители и разбрелись по острову; но одна их них отделилась от своих подруг и села под ивой у края воды. Лицо ее было скрыто покрывалом, она была одета точно так же, как и остальные, однако Роланд ни на минуту не усомнился в том, что это Хильдегунда.
На протяжении двух лет, по утрам и вечерам, Роланд различал в хоре голосов монахинь этот столь дорогой для него голос; на протяжении двух лет, каждый день, в тот же самый час, та же одинокая монахиня приходила в то же место на берегу, хотя с каждым днем она двигалась все медленнее и медленнее. И вот как-то вечером он не услышал в хоре знакомого голоса. Наутро голос тоже не зазвучал. Наступило одиннадцать часов, но тщетно было ожидание Роланда. Монахини, как обычно, разбрелись по саду, но ни одна из них не села под ивой у края воды. Около четырех часов дня четыре монахини, сменяя друг друга, стали рыть яму у подножия ивы; когда яма была выкопана, Роланд снова услышал пение, в котором ему по-прежнему не удалось различить самый нежный и самый красивый голос, и из монастыря вышли все без исключения монахини, сопровождая гроб, в котором лежала увенчанная цветами дева с открытым бледным лицом.
Впервые за два года Хильдегунда сняла свое покрывало.
Через три дня пастух, потерявший свою козу, взобрался на вершину горы и увидел там Роланда, который сидел, опершись спиной о стену своего скита и опустив голову на грудь. Он был мертв.
Двое подданных голландского короля, жених и невеста, о которых я рассказывал выше, попросили высадить их в деревне Роландеверт, и, пока пароход еще не обогнул мыс Ункельбах, мы видели, как они появились, нежно обнявшись, на вершине Роландсека.
Напротив мыса Ункельбах, на противоположном берегу, расположена деревня Ункель с ее каменоломнями базальта, несколько столбов которого встают со дна Рейна, словно развалины затонувшего города; по другую сторону находится Ремаген, бывший Ригомагум древних римлян, через который пфальцекий курфюрст Карл Теодор начал прокладывать дорогу, законченную в 1801 году Бонапартом. За шестнадцать веков до этого Марку Аврелию пришла в голову такая же мысль, и он проделал такую же работу. Поэтому рабочие повсюду натыкались на остатки римской дороги, мильные камни, монеты, колонны, надписи и гробницы; так что, строго говоря, строителям оставалось лишь идти по следам древних. За Ремагеном возвышается Аполлинарисберг, где хранится голова святого Аполлинария, которая, как утверждают, являет собой необычайно чудодейственную реликвию.
Тут ко мне подошел великовозрастный английский студент, по-прежнему сопровождаемый милордом С…, которого траурная лента на шляпе и траурная повязка на рукаве делали похожим на старую плакальщицу. В руке студент держал бутылку и два стакана, третий стакан нес милорд С…
— Возьмите, — сказал он мне, протягивая стакан, — следует попробовать лейвейн, когда находишься напротив горы, на которой собирают для него виноград, и, хотя вы не произвели на меня впечатления большого любителя вин, я хочу услышать ваше мнение о нем…
— О! — воскликнул я, пригубив. — Это же прекрасное вино.
— И я так полагаю, — ответил англичанин, прищелкнув языком. — После йоханнисберга и либерфраумильха это лучшее из всех рейнских вин.
— И где же производится этот нектар?
— Взгляните, — сказал мне англичанин, — видите эту базальтовую скалу?
— Да, и что?
— Можете поприветствовать ее, это и есть родина нектара.
