Этот неуместный приступ хохота оказал на Каму воздействие, и он попытался направить мула на дорогу, с которой тот сошел, но мул, и сам пытавшийся выбраться из ямы, ударился о какой-то камень и споткнулся: удар был настолько сильным, что подпруга лопнула, после чего мы тут же увидели, как Кама и наш багаж поплыли по течению. Поскольку первый мог оказаться нам полезным, а без второго мы не могли обойтись вообще, мы поспешили на помощь повару, в то время как Сальвадоре бросился за нашими вещами: через несколько минут человек и поклажа были выловлены из потока, но они настолько промокли, что вода стекала с них ручьями и мы не могли ехать дальше, не дав им высохнуть.

Нам пришлось разжечь большой костер из сухой травы и подобранных с земли оливковых веток; закоченев от утреннего холода, мы и сами нуждались в тепле и с невыразимым наслаждением грелись у одного из тех огромных и ничем не стесненных костров, какие разводят дровосеки в лесах и пастухи в горах; кроме того, каждый из нас поджарил на огне дюжину каштанов. Это и был наш завтрак.

Пока длилась эта наша вынужденная остановка, возле брода появились дорожные носилки: их везли два мула, которых вел погонщик, и сопровождали четыре к а м п и -ери. В носилках восседал почтенный прелат, крупный, тучный и румянощекий; насколько я мог судить по презрительному взгляду, которым священник окинул наше угощение, он оказался предусмотрительнее нас и захватил с собой провизию. Четверо кампиери, закутанные в плащи, с ружьями в руках, придавали этому шествию довольно живописный вид. Благодаря ловкости погонщика носилки благополучно преодолели сложный брод, где с нами приключилась неудача.

Примерно через час мы снялись с лагеря. Но как мы ни упрашивали Каму, он больше не соглашался сесть на мула. Воспользовавшись этим отказом, Сальвадоре устроился на месте Камы; мы поехали дальше, а повар последовал за нами пешком.

Равнины, по которым мы ехали, если только столь пересеченные участки местности могут называться равнинами, являли собой необычайно величественное зрелище: всякий раз, когда мы поднимались на вершину какого-нибудь холма, перед нами открывались столь необозримые и фантастические дали, какие видишь только во сне, и столь причудливо окрашенные солнцем, что казалось, будто они ведут в одну из тех волшебных стран, куда еще не ступала нога человека. Время от времени мы замечали на равнине, где он извивался, подобно зеленой змее, какой-нибудь ручей, который пересох от сильной летней жары и все излучины которого отслеживала длинная полоса олеандров, выживших благодаря остаткам его влаги; местами виднелись уже описанные нами островки зелени, окруженные зарослями рыжей травы, в гуще которой отчаянно стрекотали мириады цикад.

После шести- или восьмичасового перехода под палящим солнцем, от которого кожаные сапоги раскалялись настолько, что обжигали ноги, перед нами предстал город, где нам предстояло пообедать; он состоял из двух-трех рядов одноэтажных домов, построенных на одинаковом расстоянии друг от друга и удивительно напоминавших издали детские игрушки.

Спешившись у дверей главного постоялого двора, мы с удовольствием обнаружили, что в нем имеется кое-какая кухонная утварь, причем не слишком запущенная на вид; но Сальвадоре тут же умерил радость, которую вызывало в нас это зрелище, призвав нас как можно быстрее пустить эту утварь в ход, так как утром мы уже потеряли целый час на то, чтобы согреться, и нам следовало наверстать упущенное время за счет обеда, чтобы не слишком поздно добраться до скал Меццоюзо. Как ни мучил нас голод, мы осознали важность этого предупреждения и принялись всячески поторапливать хозяина. Но это не помешало тому, что обед, оказавшийся омерзительным, отнял у нас целых два часа. Очередная задушенная кошка, внесенная в наш счет по вине Милорда, свидетельствовала о том, что ему повезло больше, чем нам.

Около пяти часов мы снова двинулись в путь. Поскольку ущелье, через которое нам предстояло пройти, находилось всего лишь в шести милях от Корлеоне, где нас так отвратительно накормили, мы увидели его приблизительно в четверть седьмого. Это был всего-навсего проход между двумя горами, одна из которых была отвесной, а другая — с довольно крутым склоном, сплошь усеянным камнями, которые скатывались с вершины и во время своего падения останавливались в полнейшем беспорядке. Мы должны были добраться до ущелья ближе к семи — то есть еще при свете дня. Сальвадоре указал на этот проход концом своей палки, а затем, пристально глядя на нас, словно пытаясь оценить, какое впечатление произведет на нас это сообщение, заявил:

— Если и стоит чего-то бояться, то это будет там.

— Что ж, тогда прибавим шагу, — ответил я, — ведь если нам и в самом деле что-то угрожает, то лучше встретить опасность при свете дня, чем дожидаться, когда она застанет нас врасплох в темноте.

— Пошли, — сказал Сальвадоре.

Положив руку на головку передней луки моего седла, он принялся голосом понукать наших мулов, и они пошли рысью.

Мы быстро продвигались вперед. Кама, чтобы не задерживать нас, снова уселся среди багажа и следовал за нами, уцепившись за веревки, которыми были перевязаны вещи. Он слышал кое-что из опасений, высказанных Сальвадоре, и выглядел крайне обеспокоенным. Поскольку у Жаде-на был карабин, а у меня двуствольное ружье, я предложил повару взять пистолеты, чтобы, если понадобится, прийти нам на выручку, но, услышав это предложение, Кама до того перепугался, что едва не свалился с мула. Поэтому Жаден не стал вынимать пистолеты из седельной кобуры.

Примерно в трехстах шагах от прохода Сальвадоре остановил моего мула. Так как этот мул возглавлял шествие, два других мула немедленно последовали его примеру; после этого Сальвадоре, велев нам оставаться там, где мы были, ибо он только что заметил за одной из скал конец ружейного ствола, оставил нас и направился прямо к указанному месту.

Мы решили воспользоваться этой короткой остановкой, чтобы проверить, в порядке ли наше оружие. В каждом из стволов моего ружья было по две сцепленные пули, столько же в карабине Жадена и в его пистолетах. Так как пистолеты были двуствольные, мы могли сделать семь выстрелов; к тому же наши ружья заряжались с казенной части, и потому мы могли перезарядить их достаточно быстро, чтобы в случае необходимости второй выстрел следовал почти сразу же за первым.

Мы смотрели вслед Сальвадоре с неослабным, вполне понятным вниманием. Он двигался быстрым и твердым шагом, не выказывая ни малейших признаков нерешительности; вскоре мы увидели, как из-за угла скалы вышел какой-то человек; Сальвадоре подошел к нему, и оба они, обменявшись несколькими словами, скрылись за скалой.

Минут через десять Сальвадоре появился один и направился к нам. Мы пытались понять издали по выражению его лица, с какими новостями он возвращается, но это было невозможно. Наконец, когда он оказался в нескольких шагах от нас, я не выдержал и спросил:

— Ну что, как дела?

— Как я и предвидел, они не хотят нас пропускать.

— Как! Они не хотят нас пропускать?

— Да, если вы не заплатите им за проход.

— И много ли они требуют?

— О нет! По-моему, всего пять пиастров.

— Ах! — со смехом воскликнул Жаден. — Да ради Бога! Вот разумные люди, и я предпочитаю иметь дело скорее с ними, чем с хозяевами гостиниц.

— Сколько же их там, — спросил я, — что они считают себя вправе облагать нас налогом?

— Их двое.

— Как! Всего двое?

— Да; остальные находятся на дороге из Армианцы в Полицци.

— Что вы на это скажете, Жаден?

— Что ж! Я скажу, что раз их только двое, а нас четверо, то это нам следует взыскать с них пять пиастров.

— Любезный Сальвадоре, — продолжал я, — сделайте одолжение, вернитесь к этим господам и скажите им, что мы предлагаем им не делать резких движений.

— В противном случае, — подхватил Жаден, — я натравлю на них Милорда. Не правда ли, собачка? Ты хочешь скушать грабителя, собачка? А?

Милорд, весьма обрадованный, подпрыгнул два или три раза в знак полного согласия.