Вот что представляли собой Сиракузы при Цицероне — такие, какими их сделали войны с Афинами, Карфагеном и Римом; такие, какими они остались после грабежей, учиненных Берресом. Но древние Сиракузы, Сиракузы Гиерона и Дионисия, словом, подлинный Пентаполь, — отличали куда большая красота, куда большее богатство и великолепие. Они имели восемь льё в окружности и насчитывали миллион двести тысяч жителей, чье непомерное богатство вошло в поговорку, так что о всяком человеке, хваставшемся своими деньгами, говорили: "Все это не стоит и десятой доли состояния сиракузянина". Город обладал войском, состоявшим из ста тысяч солдат и десяти тысяч лошадей, размещавшихся за его стенами; он владел пятью сотнями судов, бороздивших Средиземное море — от Гадесского пролива до Тира, от Карфагена до Марселя. В довершение всего, он располагал тремя гаванями, открытыми для кораблей со всего света: Тротилом, над которым возвышались стены Ахрадины и вдоль которого пролегал древний путь из Ортигии в Катану; Большой гаванью, Sicanum sinus[31] Вергилия, рассчитанной на сто двадцать кораблей; и Малой гаванью, Portus marmoreus[32], которую Гиерон окружил дворцами, а Дионисий украсил мраморными мостовыми; кроме того, чтобы у Сиракуз не было никаких оснований завидовать любому другому городу, соперником они имели Афины, союзником — Карфаген, врагом — Рим, защитником — Архимеда, тираном — Дионисия, освободителем — Тимолеонта.
В шесть часов утра мы сошли на берег в Ортигии. У входа в город нас подвергли множеству формальностей, из-за чего мы потеряли еще полчаса, так что, когда мы оказались в Сиракузе, у нас осталось время лишь на то, чтобы отыскать гостиницу, поужинать и лечь спать, и все визиты пришлось отложить на следующее утро.
У меня было письмо к одному молодому человеку, о ком наш общий друг, рекомендовавший меня ему, рассказывал какие-то чудеса. Это был граф ди Гаргалло, сын маркиза ди Гаргалло, которому Неаполь обязан лучшим переводом Горация, существующим в Италии. Граф был, как мне говорили, остроумным, как современный француз, и гостеприимным, как древний сиракузянин. Эта похвала казалась мне преувеличенной, до тех пор пока я не увидел графа; когда я его узнал, она показалась мне чересчур слабой.
В восемь часов утра я явился к графу ди Гаргалло. Он еще спал. Ему передали от меня письмо и визитную карточку. Граф тотчас же спрыгнул с кровати, прибежал и столь сердечно протянул нам руку, что с этой минуты, как я понял, мы стали друзьями навсегда.
В ту пору граф ди Гаргалло еще ни разу не был в Париже, однако он говорил по-французски так, словно воспитывался в Турени, и знал нашу литературу как человек, специально изучавший ее. С первых же слов, которые произнес хозяин дома, и с первого же его жеста он очень напомнил мне выговором, остроумием и манерами моего доброго и милого Мери, которого он никогда не видел и знал лишь по имени; как видите, граф сделал неплохой выбор.
Он предложил к нашим услугами свой дом, свой экипаж и свою собственную персону; мы поблагодарили его за первое предложение и приняли два других. Чтобы упорядочить наши изыскания, было решено, что нам следует начать с Ортигии, к которой свелась, как уже было сказано, нынешняя Сиракуза, а затем последовательно осмотреть Неаполь, Ахрадину, Тихею и Олимпий.
В то время как мы составляли план своего похода, в доме накрывали на стол, а пока мы завтракали, запрягали лошадей в экипаж. Как видите, это было в высшей степени умелое гостеприимство; к тому же граф, подобно Агафоклу, мог бы в случае необходимости предложить чужестранцам шестьдесят кроватей, ибо у него было пять домов в Сиракузе.
Прежде всего мы посетили музей; он создан в наше время и существует лет двадцать пять-двадцать шесть; к тому же Неаполь имеет обыкновение отнимать у Сицилии лучшее из того, что там находят. Тем не менее в музее Сиракузы осталась прекрасная статуя Эскулапа и знаменитая Венера Каллипига, о которой рассказывает Афиней. Статуя богини показалась мне достойной той славы, какая идет о ней по всей Европе.
Из музея мы отправились туда, где некогда возвышался древний храм Дианы: это самое древнее греческое сооружение в Сиракузе. Город обязан был воздвигнуть храм, посвященный Диане, ибо Ортигия принадлежала этой богине. Она получила его в дар от Юпитера, когда он делил Сицилию между ней, Минервой и Прозерпиной, и нарекла город этим именем в память о лесах Ортигии на Делосе, где она родилась; поэтому в Сиракузе торжественно отмечались трехдневные празднества в честь этой богини. Во время одного из таких празднеств римляне, которые в течение трех лет благодаря гению Архимеда не могли взять Ортигию, овладели городом. Две колонны дорического ордера, вмурованные в одну из стен на улице Трабо-кетто, — вот все, что осталось от этого храма.
Храм Минервы, превращенный в XII веке в кафедральный собор, сохранился лучше, чем храм ее единокровной сестры, вероятно, благодаря переделкам, которые он претерпел; сохранившиеся колонны дорического ордера, украшенные каннелюрами, выступают за пределы стены, которая их объединяет; они сильно накренились в одну сторону после землетрясения 1542 года.
Источник Аретузы я решил посетить в последнюю очередь. Для всякого поэта источник Аретузы — старый знакомый со школьных времен: Вергилий упоминает его в десятой и последней эклоге, которую он адресовал своему другу Галлу, а Овидий рассказывает об этой нимфе немало того, что делает честь ее нравственности. Правда, он вкладывает этот рассказ в уста самой нимфы, которая, подобно всем сочинительницам воспоминаний, вполне вероятно, могла написать лишь свой поясной портрет. Как бы то ни было, вот какая о ней шла молва.
Аретуза была одной из самых прекрасных и самых нелюдимых нимф, входивших в свиту Дианы. Будучи охотницей, как и дочь Латоны, она проводила все свое время в лесах, охотясь на диких коз и ланей и чуть ли не стыдясь собственной красоты, которой гордились бы другие женщины. Как-то раз, после охоты на оленя, она с разметавшимися волосами и едва переводя дух вышла из Стимфалийской дубравы и наткнулась на реку с такой чистой, спокойной и тихо струящейся водой, что, хотя глубина потока достигала нескольких футов, галька на его дне была видна так отчетливо, словно она находилась на поверхности. Нимфе было жарко, и она сначала погрузила в реку свои прекрасные босые ступни, а затем вошла туда по колено; в конце концов, побуждаемая уединенностью места, она отстегнула застежку своей туники, положила целомудренную одежду на иву, растущую на берегу, и полностью окунулась в воду. Но как только она это сделала, ей показалось, что река, словно живое существо, наделенное душой, трепещет от любви и ласкает ее. Вначале Аретуза, уверенная в том, что она одна, не придала этому значения; однако вскоре ей послышался какой-то шум, и она поспешила к берегу; к несчастью, бедная нимфа до того растерялась, что, вместо того чтобы выйти на берег, где осталась ее туника, она ошиблась и вышла на противоположный берег. Едва лишь она там оказалась, как какой-то прекрасный юноша высунул голову из потока, тряхнул влажными волосами и, с любовью глядя на нее, произнес: "Куда ты, Аретуза? Прекрасная Аретуза, куда ты?"
Любая другая, вероятно, остановилась бы, увидев этот нежный взгляд и услышав этот нежный голос, но Аретуза, как мы уже говорили, была целомудренной дикаркой и, сопровождая Диану лишь днем, не могла видеть, как исполненная стыдливости убийца Актеона становится менее суровой ночью ради красавца-пастуха из Карии. Итак, вместо того чтобы остановиться, обнаженная и мокрая дева бросилась бежать. Алфей одним прыжком выскочил из глубин своей реки на берег и бросился вдогонку за нимфой, обнаженный и мокрый, как и она; он никак не мог настичь ее, и так они мчались мимо Орхомена, Псофи-ды, горы Киллены, Менала, Эриманфа и полей по соседству с Элидой, через пашни, леса, горы и скалы, при этом речной бог не приблизился нимфе ни на шаг. Но в конце концов, когда стало вечереть, прекрасная беглянка почувствовала, что она начинает слабеть; вскоре она услышала шаги догонявшего ее бога, увидела в лучах заходящего солнца его тень, коснувшуюся ее тени, и ощутила горячее дыхание, обжигавшее ей плечи. Тогда она поняла, что ее сейчас схватят и что, обессилев от этого долгого бега, она уже не сумеет защищаться. "Ко мне, о божественная охотница! — вскричала Аретуза. — Вспомни, сколь часто ты считала меня достойной носить твой лук и твои стрелы! Диана, богиня целомудрия, сжалься надо мной!"
