Гаэтано двинулся по улице Толедо, добрался до Пьяцца Марина, затем зашагал вдоль набережной и в конце концов вошел в маленький домик, стоявший на берегу моря. Габриелло нарисовал красным мелом крест на стене дома, чтобы опознать его, и спокойно вернулся к себе домой.

Уже на следующий день он знал Гаэтано не хуже, чем Джельсомину. Это был красивый молодой человек лет двадцати четырех-двадцати пяти, рыбак по роду занятий, хладнокровный и замкнутый по характеру, причем столь озабоченный тем, чтобы наряд на нем соответствовал его лицу, что товарищи называли его не иначе как гордецом.

Узнав все это, Габриелло тут же наметил определенный план.

Он отыскал самую ловкую и самую красивую девушку, какую только можно было найти в Палермо: это была некая уроженка Катании, которую соблазнил, а затем бросил один сиракузский маркиз, прожив с ней около года. За этот год она отчасти усвоила манеры, свойственные знатной даме, — больше Габриелло ничего и не требовалось.

Он снял небольшую, но элегантную квартиру в одном из самых роскошных кварталов города, а также взял напрокат на месяц самую красивую мебель, какую только смог найти; затем он привел туда катанийку, приставил к ней в качестве горничной одну девушку, свою любовницу, и, как только катанийка там поселилась, принялся ее наставлять. На все это ушло восемь дней.

Девятый день пришелся на воскресенье; в это воскресенье в соседней с Палермо деревне Бельмонте отмечали праздник; Джельсомина явилась на этот праздник вместе с тремя или четырьмя своими юными подругами. Гаэтано там еще не было, но, когда девушка стала оглядываться по сторонам в поисках того, ради кого она пришла, ее взгляд остановился на украшенной лентами небольшой лодке, на корме которой развевался шелковый флаг; это была лодка Гаэтано, который переправился через залив, прибыв в Багерию из Кастелламмаре. Подойдя к берегу, Гаэтано пришвартовался и спрыгнул на землю; он был в простом наряде рыбака, но его голову венчал фригийский колпак яркого алого цвета; его бархатная куртка была разукрашена как арабский кафтан; его разноцветный кушак был из необычайно красивого тунисского шелка; наконец, на нем были штаны в складку, сшитые из тончайшего катанийского полотна. У всех девушек, заметивших красавца-рыбака, невольно вырвался восхищенный возглас; только Джельсомина молчала, но она зарделась от гордости и удовольствия.

Гаэтано был для Джельсомины всем, но при том, что он, казалось, гордился своей подругой так же, как она гордилась им, молодой красавец то и дело переводил взгляд со скромной девушки на знатных дам, пришедших из близлежащих вилл посмотреть на этот народный праздник, в котором они гнушались принять участие. Многие из них обратили внимание на Гаэтано и пальцем показывали на него одна другой с простодушием итальянских женщин, замирающих перед красивым парнем, на которого они смотрят так же, как смотрели бы на какую-нибудь породистую собаку или породистую лошадь. Гаэтано отвечал презрением на их взгляды, но все же в его взоре можно было прочитать не только гордость, но и желание, и потому нетрудно было понять, что парень отдал бы многое, чтобы стать любовником одной из этих гордых красоток, к которым, как казалось со стороны, он относился с неприязнью.

Джельсомина же видела лишь одно: то, что ее Гаэтано — король праздника и что ей все завидуют, поскольку ее любит красавец-рыбак; судя о сердце своего возлюбленного по собственному сердцу, девушка была счастлива.

Гаэтано предложил Джельсомине и ее подругам отвезти их обратно в своей лодке. Девушки согласились, и в то время как юный брат Гаэтано, двенадцатилетний мальчик, стоял у руля, красавец-рыбак сел в носовой части лодки, взял в руки мандолину и принялся распевать среди этой прекрасной ночи, под этим дивным небом, на этом лазурном море самые благозвучные песни Мели, сицилийского Анакреонта.

Лодка причалила возле хижины Гаэтано, после чего он пришвартовал ее к берегу. Девушки сошли на землю. Красавец-рыбак проводил Джельсомину и двух ее спутниц, проживавших в том же квартале, до угла улицы, где она жила; затем он простился с ними и ушел; Джельсомина же вернулась домой вместе с одной из своих подруг, которая вскоре вышла оттуда в сопровождении старой Ассунты, кормилицы Джельсомины.

Габриелло снова занял место на своем посту, в тот же час, что и накануне; он видел, как Гаэтано прошел по улице туда и обратно, а затем остановился и подал условный знак. Как и накануне, двое влюбленных проговорили до двух часов ночи, но, как и прежде, их беседа была невинной и целомудренной, а их ласки ограничились несколькими поцелуями, запечатленными на руке Джельсомины.

Габриелло уже не сомневался, что молодые люди встречаются так каждую ночь; но не сомневался он и в том, что, несмотря на эти ночные разговоры, Джельсомина была во всех отношениях достойна изображать богиню Целомудрия на колеснице святой Розалии.

На следующий день, когда Гаэтано направлялся на свое обычное свидание, к нему подошла какая-то женщина, закутанная в длинное черное покрывало, и сунула ему в руку маленькую записку. Гаэтано хотел было расспросить вестницу, но она приложила поверх своего покрывала палец к губам, требуя хранить молчание, и удивленный Гаэтано позволил ей уйти, даже не попытавшись ее удержать.

С минуту Гаэтано неподвижно стоял на месте, переводя взгляд с записки на удалявшуюся женщину в покрывале и с женщины в покрывале — на записку; затем, быстро подойдя к статуе Мадонны, перед которой горела лампада, он прочел или, точнее, проглотил несколько строк, составлявшие послание. Это было признание в любви, но вместо подписи под ним значились лишь следующие слова, оказавшие, впрочем, на Гаэтано поистине магическое воздействие: "Одна из самых знатных дам Сицилии".

Кроме того, в записке было сказано, что, коль скоро молодой человек готов ответить на эту любовь, он встретит на следующий день, в тот же час и на том же месте, ту же самую женщину в покрывале, и она отведет его к незнакомке, вынужденной из-за обуревающего ее страстного чувства сделать навстречу ему этот странный шаг.

Пока Гаэтано читал эту записку, лицо его озарилось горделивой радостью. Он поднял голову, покачал ею и вздохнул с видом человека, который внезапно, в ту минуту, когда он меньше всего это предполагал, достиг долгожданной цели; затем, хотя было уже за полночь, рыбак постоял еще немного в раздумьях, скрестив руки, перед статуей Мадонны, снова прочел записку, сунул ее в боковой карман куртки и пошел по улице, которая вела к дому Джельсомины.

Хотя условный сигнал еще не прозвучал, бедная девушка уже стояла у окна; впервые с тех пор как Гаэтано объяснился Джельсомине в любви, он заставлял ее ждать.

Наконец, молодой человек появился; однако он был отнюдь не таким нежным и предупредительным, как обычно, а скованным, неловким и озабоченным. Джельсоми-на, заметившая его тревогу, раз десять спросила у своего возлюбленного, что за мысль не дает ему покоя. Гаэтано ответил, что ему нездоровится, что он плохо себя чувствует и что если завтра ему не станет лучше, то, возможно, он не придет вообще.

Перед лицом этой угрозы Джельсомина забыла обо всем на свете; наверное, Гаэтано и в самом деле был серьезно болен, раз у него не хватало сил даже на то, чтобы встретиться со своей Джельсоминой, с которой он встречался уже год; правда, молодой человек сказал ей, что, пожалуй, он настолько привык чувствовать себя совершенно здоровым, что преувеличивает испытываемые им боли, и в любом случае обещал сделать все возможное, чтобы прийти к ней на следующий день в обычное время.

Молодые люди расстались; впервые Джельсомина закрыла окно, ощущая дотоле неведомую ей тоску. Гаэтано же, напротив, по мере того как он все дальше уходил от Джельсомины, испытывал облегчение и дышал свободнее. Рыбак еще не привык притворяться, и его мучила собственная неискренность.

На следующий день, в тот же час и на том же месте, Гаэтано встретил молодую женщину; увидев ее, он почувствовал, как вся кровь прихлынула к его сердцу, и ему показалось, что он вот-вот задохнется. Женщина подошла к рыбаку и сказала: