Если бы дикие голуби в самом деле пролетали здесь, то, возможно, они и поддались бы на эту уловку, но со времен фокейцев марсельские охотники бесхитростно признают, что им не довелось увидеть ни одного дикого голубя.

Это не мешает им утверждать, что те все же здесь пролетают.

Между тем через четыре воскресенья прирученный голубь умирает от истощения.

Ну а поскольку перелет диких голубей длится три месяца — с октября до конца декабря, то к затратам охотника-любителя следует добавить еще стоимость трех прирученных голубей.

Надо сказать, что в течение всего этого времени охотнику не суждено подстрелить никаких других птиц, так как безостановочный полет прирученного голубя внушает им жуткий страх.

Марсельский охотник остается в своем укрытии шесть — восемь часов, то есть с четырех утра до полудня, но есть и такие заядлые, что берут с собой завтрак и обед и возвращаются домой только к вечеру, как раз чтобы успеть к партии в лото. И лото прекрасно завершает день, начатый с охоты.

Я попросил Мери свести меня с кем-нибудь из подобных охотников: понаблюдать за таким мне показалось исключительно интересным. Мери дал обещание выполнить мою просьбу при первой возможности.

Все эти разъяснения мне были даны, пока мы с ним поднимались к Нотр-Дам-де-ла-Гард. С его высот открывался вид на Марсель и городские окрестности площадью в квадратное льё: на этом пространстве я насчитал около ста пятидесяти огневых точек.

Час я поднимался к Нотр-Дам-де-ла-Гард, три четверти часа спускался оттуда, час с четвертью находился там и в течение этих трех часов слышал только два выстрела. Это в точности соответствовало подсчету Мери.

Таким образом, ничто не отвлекало меня от моих религиозных и археологических изысканий.

Нотр-Дам-де-ла-Гард одновременно и форт, и церковь.

Как крепость она пользуется величайшим презрением со стороны инженеров.

Как церковь она пользуется величайшим почтением со стороны моряков.

Как раз по поводу этой крепости Шапель и Башомон говорили:

Твое владенье — форт, достойный песен барда!

Чтоб защитить его, врагам внушая страх,

Здесь хватит одного швейцарца с алебардой, Изображенного на крепостных вратах.^[82]

Это доказывает, что во все времена крепость Нотр-Дам-де-ла-Гард охраняла, по существу говоря, себя самое, если только это насмешливое четверостишие не было направлено в большей степени против коменданта крепости, нежели против нее самой, принимая во внимание, что в этот период им был г-н Скюдери, брат «десятой музы» (ибо во все времена, как весьма здраво отмечает упомянутый марсельский путеводитель — а я утверждаю, что в нем ума больше, чем во всех его сотоварищах, вместе взятых, — во все времена во Франции была десятая муза).

Итогом той потери престижа, какая постигла крепость, и того почтения, какое по-прежнему окружает церковь, явилось то, что теперь оборону на дальних подступах здесь держат лишь мадонны, а в качестве гарнизонов выступают лишь кающиеся. Отметим, правда, что если полагаться на количество ex-voto^[83], развешанных в капелле церкви, то мало найдется мадонн, столь же чудотворных, как Божья Матерь-охранительница, и потому в часы бури именно ее молят о спасении все провансальские матросы; когда же погода проясняется, то, сообразно тому, каким был ураган — сильным или слабым, очень или не очень напугал он давшего обет, — странник приносит ей, ступая босыми ногами или ползя на коленях, обещанный ex-voto. Если обет дан — его свято выполняют; наверное, не было ни одного случая, чтобы моряк, как бы беден он ни был, не сдержал своего слова. Он может позволить себе лишь одно: если точно не был оговорен материал, заменить в подношении серебро оловом, а золото — медью.

Часовой, стоящий на самом высоком месте крепости, подает сигналы всем кораблям, прибывающим в Марсель.

Как мы уже говорили, с высоты горы Нотр-Дам-де-ла-Гард открывается вид на Марсель и его окрестности; как раз отсюда можно увидеть во всем их неисчислимом множестве тысячи бастид, образующих разбросанный город вокруг всей плотной городской застройки.

Дело в том, что каждый обитатель Марселя владеет собственной бастидой и многие из тех, у кого есть загородный дом, не имеют дома в городе. А поскольку обычно каждый добирается до своей бастиды пешком, то их строят как можно ближе к воротам города, через которые туда направляются; в итоге, чтобы все эти домики оказались в пределах досягаемости для своих владельцев, им приходится жаться друг к другу, что и происходит на самом деле. Нет ничего более непритязательного, чем эти домики: в них нет ни дворов, ни садов. Бывают такие случаи, когда на четыре соседних домика приходится всего одно дерево, и это еще не самые бедные среди них.

С Нотр-Дам-де-ла-Гард мы спустились к Каталанскому порту. Каталанский порт представляет собой одну из достопримечательностей Марселя.

Однажды на необитаемой косе вблизи маленькой бухточки обосновалось таинственное поселение: неизвестные пришельцы попросили позволения у марсельской коммуны превратить эту бухту в свою гавань, а на косе построить свою деревню, и коммуна ответила согласием на просьбу этих морских бродяг.

С того времени они там и находятся, живя в домах, построенных странным образом, говоря на неведомом языке, вступая в браки только между собой и каждый вечер вытаскивая свои суденышки на песок, как это делали моряки во времена Вергилия.

Тем не менее в течение одного или двух последних веков небольшое поселение стало уменьшаться с каждым годом. Еще через полвека оно совсем исчезнет, как исчезает все необычное и живописное. Наша счастливая цивилизация испытывает ужас перед всем, что находится как ниже, так и выше ее уровня. Именно эта цивилизация истребляет бедных каталанцев.

Мы расстались друг с другом, условившись встретиться вечером в театре; после спектакля нам предстояло поужинать у Сибийо: Мери покинул меня, чтобы заказать ужин и отыскать охотника с огневой точкой.

Я пришел в театр в назначенное время и обнаружил там Жадена и Мери, поджидавших меня вместе с тремя или четырьмя другими приглашенными к ужину гостями. В первую же минуту я поинтересовался у Мери, нашел ли он для меня обещанного охотника.

— О да, — ответил он, — и знаменитого!

— Вы уверены, что он от нас не ускользнет?

— Он далек от этого: я ему сказал, что вы охотились на львов в Алжире и на тигров в пампасах.

— И где же он?

— А вон там, смотрите, в оркестре!

— Третья виолончель?

— Нет, четвертая, там, смотрите, там!

— Прекрасно вижу.

— Так вот, это он!

— Надо же, как странно!

— Он совсем не похож на охотника, не правда ли?

— По правде сказать, да!

— Так вот, вы еще меня поблагодарите за это знакомство.

Успокоенный этим обещанием, я перенес свое внимание на спектакль.

Театр Марселя не лучше и не хуже других: комедии там ставят чуть лучше, чем в Туре; оперы чуть хуже, чем в Лионе, мелодрамы почти так же, как в Фоли-Драматик, а водевили — как везде.

По чистой случайности, театральный зал в тот вечер был полон: маленькая итальянская труппа, находившаяся в Ницце, в одно прекрасное утро пересекла Вар и явилась исполнять Россини в Марселе, где она имела громаднейший успех. Поскольку все в этой труппе говорят по-провансальски, марсельцы вообразили, что они любят итальянскую музыку.

Я не безумный меломан и никогда не бываю подвержен страху пропустить несколько нот настолько, чтобы отвлечься от моих постоянных изысканий, а потому поднял кверху голову, желая рассмотреть знаменитый плафон Ре-аттю, о котором мне много рассказывали. На нем были изображены Аполлон и музы, забрасывающие цветами Время. Несмотря на избитость сюжета, плафон в самом деле заслуживает своей репутации: это то, что надо посмотреть, находясь в Марселе.

Однако я не дал бы своим друзьям совет разглядывать этот плафон в те дни, когда в театре играют оперу.

«Семирамида» — ибо играли, конечно же, «Семирамиду» — закончилась. Мери подал условный знак четвертой виолончели, и музыкант понимающе ответил кивком. Жест Мери подразумевал: «Мы ждем вас у Сибийо», а кивок музыканта означал: «Я отнесу инструмент домой и через несколько минут присоединюсь к вам». Два глухонемых не могли бы за столь короткое время сообщить больше друг другу.