— Ia, men Неег^[80], — отвечал ландскнехт, устраиваясь на крыльце в том месте, где ему велел командир.

После этого Джеронимо открыл дверь: согласно совету папаши Бускье, она не была закрыта изнутри.

— Здесь темно, как в печи! — проворчал один из итальянцев. — У тебя нет огнива, Таддео?

— Да разве я когда-нибудь хожу без него? — ответил солдат.

В ту же секунду посыпались искры из кремня: трут был зажжен, и вслед за тем забрезжил слабый свет зажигательной палочки; но его оказалось достаточно, чтобы Джеронимо успел найти фонарь, поставленный в углу прихожей.

— Это как раз то, что нам нужно, — произнес он. — Бог помогает честным людям! Зажигай фонарь!

Таддео не нужно было повторять дважды. Итальянцы подняли фонарь, осветивший всю прихожую; но мародеры увидели лишь всевозможные сети, грудами лежавшие у стен.

— Это сети нашего кормильца, — промолвил Таддео, — к ним надо относиться с уважением: мы за счет них живем.

— А ведь какая о нас ходит клевета! — откликнулся Джеронимо. — Есть люди, утверждающие, будто мы ни к чему не относимся с уважением, но это злые языки! Друзья, ничего не трогайте! Вы ведь знаете, что Бурбон не шутит по поводу добра ближнего своего.

— Это касается и женщин? — спросил Таддео.

— Приказ распространяется только на урожай, обстановку и скот; как видите, о женщинах в нем речи нет.

— Тогда поднимемся на второй этаж, — сказал Таддео, — ясно, что здесь нам делать нечего.

Банда последовала этому совету и заполнила только что покинутую дамами комнату.

— Ха-ха! — воскликнул Джеронимо. — Кокон остался, а бабочки улетели! Два платья настоящих принцесс, черт побери! Будь я кардиналом, я бы сшил себе стихарь из этих тряпок. Дружище, посмотри на этот бархат и представь, что должно было быть под ним. О! Я только прикасаюсь к нему, и во мне вся кровь вскипает!

— Возьмем хотя бы это, — сказал Таддео, — вещи-то дорогие.

— Посмотри-ка, вот два кошелька… Золото!.. Это принадлежит нам, как Марсель — коннетаблю! Завтра разделим все.

— Джеронимо, кровать даже не смята. Наши богини успели только снять платья и улизнули. Попробуй кровать — она гладкая и холодная как мрамор.

— В погоню! В погоню! — крикнул Джеронимо. — Мы найдем их, пусть даже сам дьявол в это вмешается! — и с этими словами он кинулся к лестнице.

Габриель и Клер не пропустили ни слова из этой ужасной сцены. Последняя фраза привела обеих в ужас, смертельный страх пронизал их до корней волос. Но нельзя было терять ни секунды; они кинулись в угол, где находилась маленькая деревянная лестница, ведущая к люку на крыше, взобрались по лестнице, подняли крышку люка, выскочили на площадку, втянули за собой лестницу и закрыли люк. Крыша была обнесена невысоким парапетом со всех сторон, за исключением южного фасада дома: туда, благодаря небольшому наклону черепиц, стекали дождевые воды; женщины сжались в уголке.

Мгновение спустя громкие голоса, зазвучавшие у них под ногами, возвестили им, что банда проникла в помещение, где стояла лестница, и они поняли, что их участь решается в это мгновение. Обе благородные дамы поняли друг друга без слов; губы их встретились в прощальном поцелуе, и, сплетя руки, подняв глаза к небу, они быстро приблизились к выступающему краю кровли. Не спуская взгляда с крышки люка, они ждали, что он вот-вот поднимется, и на этот крайний случай решение у них было принято — броситься с крыши на каменное крыльцо. Эта смертная мука длилась долго. Черепицы скрипели у них под ногами, и несколько раз под влиянием нервного напряжения женщины ощущали, что какая-то невидимая рука подталкивает их к пропасти. Неподвижно застыв на краю своей могилы, они походили на статуи Целомудрия и Отчаяния, возвышающиеся над руинами взятого штурмом города.

Однако голоса, раздававшиеся внутри, постепенно стихли, и лестница зашаталась под тяжелыми шагами; луч надежды промелькнул на лицах женщин, глаза их обратились к Небу, выражая бесконечную признательность ему; затем Габриель осторожно подняла крышку люка и отчетливо услышала жалобы бандитов; потом последовали крики, доносившиеся уже из-за закрытой двери. Вскоре лестницу сотрясли легкие шаги и послышался тихий голос, который с выражением ежесекундно возраставшего отчаяния призывал их, прорываясь сквозь все преграды. Это был голос Виктора Виво.

Они открыли люк и спустили лестницу; Виктор радостно вскрикнул и поставил ногу на первую ступеньку.

— Мы здесь, Виктор, — тихо сказала Габриель.

— Спускайтесь, скорее, скорее! — произнес Виктор. — Минута промедления грозит смертью!

Женщины удивительно проворно спустились по лестнице; однако, войдя в прихожую, они услышали голоса солдат, не покинувших дом, как им хотелось надеяться, а стоявших на крыльце и переговаривавшихся между собой. Виктор затолкал женщин за плотные ряды сетей, свисавших перед стеной, притаился там же и насторожился, прислушиваясь к тому, что происходило вокруг, ибо неправильно понятый звук мог стать причиной смерти всех троих.

— Так что же, капитан, — интересовался Форстер, — поиски оказались тщетными?

— Увы, да, — отвечал Джеронимо.

— А вы всюду смотрели?

— Мы обнюхали каждый камешек. А ты ничего не видел?

— Ничего.

— Спускайся. Я снимаю тебя с поста.

— Спасибо, — ответил Форстер, тяжело соскакивая на землю, — я не против, пост-то не слишком удобный.

— О чем это ты говоришь?

— Я говорю, капитан, что, когда в следующей раз вы будете развлекаться, прогуливаясь по крыше, прошу не ставить меня под кровельным желобом.

— Почему?

— Да потому, что, когда дождем сыплется черепица, а у тебя нет зонтика, это вредно для здоровья.

— Что? Так тебе черепица упала на голову, говоришь?

— Да не одна, а штук десять; но я стоял на посту как вкопанный: даже если бы вся крыша целиком упала, я бы и то не пошевелился.

— Друзья! — вскричал Джеронимо. — Они на крыше. Ландскнехт, любовь моя, если ты сказал правду, то десять золотых монет твои!

— На крышу! На крышу! — завопили солдаты.

— Вперед, друзья! Вы знаете дорогу! — воскликнул Джеронимо. — Кто меня любит — за мной!.. Корнелий, Форстер, идите, идите тоже и вынюхивайте, как настоящие псы, ведь вы такие и есть…

Банда, окрыленная новой надеждой, ворвалась в прихожую и ринулась к лестнице. Было слышно, как бандиты поднимались по ней; последней раздавалась тяжелая поступь немцев, замыкавших шествие.

— Теперь, — скомандовал Виктор Виво, — нельзя терять ни минуты; присутствие духа, мужество — и мы спасены.

Он первым вышел из-под сетей, схватил обеих женщин за руки и кинулся вместе с ними прочь из дома. Вся банда в это время толпилась на крыше.

— Капитан! Капитан! — закричал Форстер. — Они убегают; смотрите, смотрите, там, там… осторожнее… Der Teufel!^[81]

Вслед за этим ругательством раздался жуткий крик, тот смертельный крик, какой пронизывает пространство, когда душа чувствует, что ей сейчас предстоит насильственно расстаться с телом. Трое беглецов замерли, словно пригвожденные к месту: они увидели руку, мелькнувшую в пустоте, и услышали шум упавшего на каменные плиты тела.

— Это капитан, — пояснил Виктор Виво дрожавшим от ужаса голосом, — он слишком близко подошел к краю, и кровля не выдержала его веса.

— Капитан! Капитан! — послышалось несколько голосов, но ни криков, ни даже стонов не раздалось в ответ.

— Он умер, — промолвил Виво. — Царство ему Небесное! Позаботимся о себе.

И, взяв обеих женщин за руки, он помчался вместе с ними к берегу моря.

Лодка стояла у берега; беглецы подбежали к ней; хотя небо снова стало пасмурным, море успокоилось.

— Давайте столкнем лодку в море, — произнес Виктор. — Господь Бог не для того спас нас таким чудесным образом, чтобы в последнюю минуту бросить.

— Это вы, господин Виктор? — послышался тревожный голос из лодки, в то время как над ее бортом чуть приподнялась чья-то голова.

— Мы спасены! — воскликнул Виктор. — Это папаша Бускье!