Проще предположить, что Марий, который, согласно сведениям, приведенным Валерием Максимом, стал народным трибуном в сто двадцатом году до Рождества Христова, за год до этого сражался как военный трибун под началом Домиция, и именно его успехи в этом сражении помогли ему быть избранным в следующем году. Тогда его имя, как имена и других военных трибунов, вполне естественно, могло быть начертано на щите, и незачем искать какого-то более глубокого смысла в этой надписи. К тому же, вследствие какого странного стечения неведомых обстоятельств надо было ставить триумфальную арку в честь Мария в двадцати льё от того места, где он одержал победу? Это кажется тем более невероятным, если вспомнить, что на самом месте сражения солдаты Мария воздвигли пирамиду, которая существовала еще в пятнадцатом веке и на которой Марий был изображен стоящим на щите в позе военачальника-победителя.

Что же касается третьей версии, которую выдвинул и защищает Этбер, аббат конгрегации святого Руфа, в работе «Цветы псалмов», то в ней утверждается, что арка была воздвигнута в честь Цезаря, победителя массалиотов; однако достаточно беглого взгляда на восточную сторону арки, чтобы убедиться, что изображенные там пленники носят одежды варваров. Массалиоты же, сыны Востока, в те времена, когда Цезарь одержал над ними победу, были цивилизованнее римлян.

Эти различные мнения, кажущиеся столь пустяковыми, когда смотришь на них из Парижа, приобретают значимость, когда ты оказываешься рядом с тем предметом, который их порождает; вот почему на следующее утро, едва только рассвело, мы с Жаденом, перебудив всех обитателей гостиницы, велели открыть нам входную дверь и помчались к триумфальной арке. Как ни рано мы туда явились, нам повстречался там еще более ранний посетитель: это был старик лет шестидесяти — шестидесяти пяти, разглядывавший стороны арки одну за другой с таким вниманием, что было очевидно, какой интерес он придает решению задачи, связанной с этим памятником. Мы признали в нем любителя древностей; впрочем, и он понял, глядя на нас, что мы люди искусства; вот почему, столкнувшись во второй или третий раз, мы оба остановились лицом друг к другу, держа головные уборы в руках. Жаден тем временем выбрал подходящую точку наблюдения и срисовывал арку, не беспокоясь о том, к какой эпохе она относится.

— Что вы думаете по поводу этой триумфальной арки? — спросил меня старик.

— Полагаю, — ответил я, — что это очень красивый памятник.

— Да, несомненно, но я вас вовсе не об этом спрашиваю. Я спрашиваю вас, к какой эпохе, по вашему мнению, он относится?

— Это другое дело; однако я слишком неосведомлен в этом вопросе, чтобы высказывать свое мнение. Я впервые соприкасаюсь с древностью, и мне с первого взгляда ясно, что передо мной шедевр.

— Да, конечно; ничего, более красивого и лучше сохранившегося, вы не найдете и в Италии; но зато в Италии известны годы создания памятников: их даты сохраняются в надписях и передаются в преданиях; здесь же ничего этого нет — бронзовые надписи были вырваны, когда Раймунд де Бо превратил арку в крепость. Расхожее предание о том, что арка воздвигнута в честь Мария, нелепо; так что приходится оставаться либо в неведении, либо в сомнениях.

— Ужасный выбор для ученого, не правда ли? Ведь я более чем уверен, что вы, сударь, занимаетесь археологией.

— О, видит Бог, да, сударь. Вот уже сорок лет я живу среди камней, пытаясь датировать каждый и, подобно Кювье, воссоздать целое по одному фрагменту. Так вот, только об этой проклятой арке я не могу сказать ничего определенного, хотя, как вы видите, она почти невредима. Но я не посрамлюсь. Я снял вот тот маленький домик, что стоит напротив, и живу здесь уже два года. Я проживу здесь и десять лет, если понадобится, но соберу столько доказательств, что заставлю эту арку поведать мне свой секрет.

— Но, сударь, даже не имея уверенности, вы, вероятно, уже составили какое-то мнение?

— Да, я полагаю, что она относится ко времени Окта-виана и была воздвигнута когортой, стоявшей гарнизоном в Оранже.

— Это уже четвертая версия!

— А почему бы и нет?

— Ну, конечно, вы свободны в предположениях; указывают же девяносто одно место перехода Ганнибалом Роны… Но все же, на чем вы основываете свое мнение?

— Взгляните, — сказал археолог, подводя меня к восточной стороне памятника, — во-первых, вот изображение Феба в короне лучей, а ведь всем известно, что Окта-виан особенно любил, когда в восхвалениях его сравнивали с богом солнечного света.

— На это я могу вам возразить, что куда проще рассуждать так: просто солнце изображено на той стороне, с какой оно восходит, чтобы первый взгляд бога был обращен на свое изображение. Ну да ладно, пойдем дальше.

— Хорошо, перейдем к северной стороне: как видите, среди трофеев изображены знаки отличия, установленные Марием, а это свидетельствует о том, что строители арки желали воздать должное победе при Акциуме.

— Да, конечно, вот они. Но почему тогда нет орлов? Ведь они должны были бы быть не только на знаменах войска Октавиана, но и на знаменах войска Антония.

— Верно, верно! — воскликнул археолог. — Но, поскольку тогда следовало бы изобразить и римских орлов, и орлов победоносных, то скульптор вышел из этого затруднительного положения, не изобразив ни тех ни других.

— Ну, допустим; это объяснение отчасти остроумно, отчасти комично, но все же я его принимаю.

— А теперь взгляните на подножие арки, все с этой же стороны: здесь изображена битва. Теперь перейдем на южную сторону: здесь тоже изображено сражение, но другое.

— Бесспорно.

— Так вот, это две великие победы, одержанные Окта-вианом в Кантабрии и Иллирии.

— Минутку, минутку! Насколько я помню, у Флора сказано, что император сражался пешим во главе легионов и был ранен во время этой битвы. Подобный факт свидетельствует о мужестве Октавиана и делает ему честь в достаточной степени для того, чтобы льстецы не забыли отметить его на сооружении, предназначенном увековечить память об этом правлении. Здесь же с обеих сторон подножия арки изображена кавалерия.

— Верно, верно, — удрученно ответил археолог. — Я прекрасно это помню, но не думал, что вы это знаете. Вот это и есть то единственное, что опрокидывает мою версию и мешает ей победить остальные.

— Скажите, — продолжал я, — а вы не встречали здесь Мериме — инспектора исторических памятников Франции?

— Да, он сюда приезжал.

— А что он думает по этому поводу? Это тот человек, с кем стоит посоветоваться по подобным вопросам. У него есть ум, воображение и знания, а с помощью этих трех качеств можно разгадать любую загадку.

— Он считает, что арку воздвигли во втором веке, в честь победы Марка Аврелия над германцами.

— Но тогда это уже пятая версия?

— Да, но ее нельзя поддержать.

— А почему? Сражения разумнее отнести ко времени Марка Аврелия, а не Октавиана, поскольку ни в одном историческом сочинении не говорится, что Марк Аврелий сражался пешим. Тогда морские трофеи можно будет счесть речными, и они напомнят о сражении на Дунае; варвары же в цепях окажутся германцами, а не галлами — вот и все.

— Так вы присоединяетесь к подобной версии?

— Боже избави! Я принимаю все пять и ко всем пяти отношусь с уважением; они все будут точно воспроизведены мною, и пусть кто-нибудь более сведующий, чем я, возьмет на себя ответственность высказать о них свое мнение.

С этими словами я попрощался с археологом, а поскольку Жаден уже закончил свой рисунок, мы вместе отправились к театру.

Следует заметить, что, к какой бы эпохе ни относился этот памятник, он великолепно сохранился и своей сохранностью обязан одному необычайному обстоятельству, о котором уже заходила речь в нашей беседе с любителем древностей. Дело в том, что в тринадцатом веке князь Оранжский по имени Раймунд де Бо, чей замок, воздвигнутый на холме, возвышался над городом, превратил триумфальную арку в передовую крепость, обнес ее стеной и устроил себе внутри нее покои. Разумеется, это удивительное вселение происходило без всякого почтения к древнему сооружению. Знатный сеньор велел уничтожить все скульптурные изображения у восточного входа, превращенного им в зал, и внутри и снаружи здания еще видны следы перекрытий и лестниц, устроенных по его распоряжению. Лапиз в своем труде «История Оранжского княжества и его князей» поместил гравюру триумфальной арки, увенчанной огромной каменной башней и обнесенной по-луразвалившимися стенами феодальной крепости, которая, будучи моложе арки на двенадцать столетий, лежит в руинах, сломленная усталостью и старостью, вокруг античного памятника, по-прежнему крепкого и целого.