И Фриц рукой указал крестному на двери двух башен.

— Но это невозможно! — ответил крестный Дроссельмейер.

— Тогда, — заявил Фриц, — будь любезен, поднимись по лестнице и встань у окна вместо этого господина, а ему вели встать у двери на твоем месте.

— Невозможно, дорогой мой Фриц, — повторил советник медицины.

— Ну, тогда хватит детям танцевать: пусть теперь они прогуливаются, а эти господа и дамы танцуют.

— До чего же ты неразумен со своими вечными вопросами! — воскликнул крестный, начиная сердиться. — Как механизм сделан, так он и будет работать.

— Тогда, — заявил Фриц, — я сам хочу войти в замок.

— Но, дорогое мое дитя, это же полная глупость! — воскликнул президент. — Ты же прекрасно видишь, что тебе никак не удастся войти в этот замок, ведь флюгер на самой высокой его башне едва достает тебе до плеча!

Фриц уступил этому доводу и замолчал; но через минуту, видя, что кавалеры и дамы без конца прогуливаются, дети по-прежнему танцуют, господин в меховом плаще через равные промежутки времени появляется в окне, а крестный Дроссельмейер не отходит от двери, он с полнейшим разочарованием произнес:

— Крестный Дроссельмейер, если эти твои маленькие фигурки не умеют делать ничего, кроме того, что они сейчас делают, и вечно будут повторять одно и то же, можешь завтра же забрать их, потому что они мне совершенно неинтересны, и мне куда больше нравится мой конь, который скачет, как мне вздумается, и мои гусары, которые по моей команде передвигаются вправо, влево, вперед и назад и не заперты ни в каком доме, чем твои бедные маленькие человечки, вынужденные двигаться так, как угодно механизму!

И с этими словами он повернулся спиной к крестному Дроссельмейеру и его замку, бросился к столу и выстроил в боевом порядке свой эскадрон гусар.

Что касается Мари, то она тоже тихонько отошла от замка, поскольку размеренное движение маленьких куколок показалось ей страшно однообразным. Однако, будучи добрым и сердечным ребенком, она не сказала ни слова из страха огорчить крестного Дроссельмейера. А тот, едва Фриц повернулся к нему спиной, и в самом деле с обиженным видом сказал президенту и президентше:

— Ну-ну, подобный шедевр не для детей, сейчас я положу мой замок обратно в коробку и унесу его с собой.

Но президентша подошла к нему и, заглаживая грубость, допущенную Фрицем, стала вдаваться в такие частности, связанные с этим шедевром, так решительно просила объяснить ей, как работает его механизм, так ловко хвалила его сложное устройство, что ей в конце концов удалось исправить советнику медицины испорченное настроение и он даже извлек из карманов своего желтого редингота множество маленьких коричневых человечков, мужчин и женщин, с белыми глазами и позолоченными руками и ногами. Помимо всех прочих достоинств, эти маленькие человечки еще и восхитительно пахли, поскольку они были сделаны из коричного дерева.

В эту минуту фрейлейн Трудхен позвала Мари и предложила ей надеть то красивое шелковое платьице, какое было подарено девочке и так очаровало ее с первого взгляда, что она стала спрашивать, будет ли ей позволено примерить его; но Мари, всегда такая вежливая, не ответила фрейлейн Трудхен, настолько она была занята новым персонажем, который был обнаружен ею среди игрушек и на котором, дорогие мои дети, я прошу сосредоточить все ваше внимание, потому что именно он главный герой этой весьма правдивой истории, в то время как фрейлейн Трудхен, Мари, Фриц, президент, президентша и даже крестный Дроссельмейер всего лишь ее второстепенные персонажи.

ЧЕЛОВЕЧЕК В ДЕРЕВЯННОМ ПЛАЩЕ

Мари, повторяем, не ответила на приглашение фрейлейн Трудхен, потому что в эту самую минуту она обнаружила среди подарков игрушку, не замеченную ею прежде.

И в самом деле, Фриц, заставляя свои эскадроны маршировать, делать повороты и развороты кругом, открыл задумчиво сидящего у ствола рождественской елки очаровательного маленького человечка, тихо и благопристойно ожидавшего, пока очередь дойдет до него и его, наконец, увидят. Определенно, стоит кое-что сказать о внешности этого человечка, которого мы, возможно, чересчур поторопились назвать очаровательным, ибо, помимо того, что его туловище, чересчур длинное и чересчур плотное, никоим образом не соответствовало его коротеньким и худеньким ножкам, у него была такая непомерно огромная голова, что ее пропорции не укладывались в требования, предписанные не только природой, но и знаменитыми рисовальщиками, понимающими в этом побольше природы.

Однако если и имелись какие-то изъяны в наружности маленького человечка, то они полностью искупались совершенством его наряда, по которому сразу было видно, что это человек благовоспитанный и со вкусом; на нем был полонез из фиолетового бархата, со множеством брандебуров и золотых пуговиц, такие же рейтузы, прелестнейшие маленькие сапожки, какие никогда не увидишь на ногах студента и даже офицера: они так облегали ногу, что казались нарисованными. Однако два предмета его одежды казались весьма странными для человека, обладавшего, по-видимому, столь безупречным вкусом: уродливый узкий деревянный плащ, похожий на шлейф и спускавшийся от затылка до середины спины, и нахлобученный на голову дрянной колпак, какие носят горцы. Тем не менее Мари, увидев эти две особенности туалета, совершенно не соответствовавшие всему остальному наряду человечка, подумала, что ведь и крестный Дроссельмейер носит поверх своего желтого редингота воротничок ничуть не лучшего фасона, чем этот деревянный плащ, и порой надевает себе на голову ужасный колпак, рядом с которым все колпаки на свете не выдерживают никакого сравнения, однако это не мешает крестному Дроссельмейеру быть превосходным крестным! Она даже сказала себе, что, будь крестный Дроссельмейер точно в такой же одежде, как человечек в деревянном плаще, он выглядел бы далеко не так мило и изящно.

Понятно, что все эти мысли пришли к Мари после внимательного изучения маленького человечка, к кому она с первого взгляда прониклась дружескими чувствами; и чем больше Мари его изучала, тем больше доброты и нежности она находила в его лице. Его светло-зеленые глаза, которые можно было упрекнуть лишь в том, что они были слегка навыкате, выражали исключительно безмятежность и доброжелательство. Завитая борода из белой ваты, покрывавшая весь его подбородок, необычайно ему шла и придавала особое очарование улыбке, в которой открывался его рот, быть может несколько великоватый, с разрезом чуть ли не до ушей, но зато с алыми и блестящими губами.

И потому, после того как в течение десяти минут девочка рассматривала со все возраставшей нежностью этого человечка, не смея к нему прикоснуться, она воскликнула:

— Ах, милый папочка! Скажи мне скорее, кому принадлежит этот славный маленький человечек, что сидит под самой елкой?

— Никому в отдельности, а вам вместе, — ответил президент.

— Как это так, папочка? Я тебя не понимаю!

— Это ваш общий работник, — объяснил президент. — Ему надлежит впредь разгрызать для вас все орешки, какие вы будете есть; и он принадлежит тебе так же, как и Фрицу, а Фрицу так же, как тебе.

И, осторожно вынув человечка из-под елки, президент приподнял его узкий деревянный плащ и нажатием на самый обыкновенный рычажок заставил его открыть рот и показать два ряда белых и острых зубов. По предложению отца Мари всунула в рот человечку орех, и — щелк! щелк! — человечек разгрыз орех с такой ловкостью, что скорлупа раскололась на тысячу кусков, а нетронутое ядрышко упало на ладонь девочки. И тогда Мари поняла, что милый маленький человечек происходит из старинного и высокочтимого рода Щелкунчиков, который не уступает в древности самому городу Нюрнбергу и истоки которого теряются во тьме времен, и продолжает почтенное и человеколюбивое ремесло своих предков; придя в восторг от своего открытия, Мари принялась прыгать от радости. Увидев это, президент сказал ей:

— Ну хорошо, малышка Мари; хотя Щелкунчик принадлежит в равной степени и Фрицу и тебе, но, раз он так тебе нравится, я поручаю прежде всего тебе заботиться о нем. Отдаю его на твое попечение.