— Но, государь, — воскликнул Можирон, — солдаты так не рассуждают! Они не должны считаться с возможностью неудачи в делах такого рода — делах чести, делах совести, коща человек действует, повинуясь внутреннему убеждению и не задумываясь о том, как его действия будут выглядеть перед судом разума.
— Увы, Можирон, — ответил король, — солдат может действовать вслепую, но полководец — размышляет.
— Так размышляйте, государь, а нам предоставьте действовать, ведь мы всего лишь солдаты, — ответил Шомберг. — К тому же я не знаком с неудачей, мне всегда везет.
— Друг мой, милый друг, — прервал его печально король, — я не могу сказать того же о себе. Правда, тебе всего лишь двадцать лет.
— Государь, — сказал Келюс, — добрые слова вашего величества лишь удвоят наш пыл. Когда мы можем скрестить шпаги с господами де Бюсси, де Ливаро, д’Антрагэ и де Рибейраком?
— Никогда. Я это вам решительно запрещаю. Никогда, вы слышите?
— Простите нас, государь, простите, пожалуйста, — продолжал К ел юс, — но вчера перед обедом у нас состоялась встреча, слово дано, и мы не можем взять его обратно.
— Извините, сударь, — ответил Генрих, — говоря “я хочу” или “я не хочу”, король освобождает от всяких клятв и слов, ибо король всемогущ! Сообщите этим господам, что я пригрозил обрушить на вас всю силу своего королевского гнева, ежели вы осмелитесь с ними драться, и, чтобы у вас не было сомнений в моей решимости, я клянусь отправить вас в изгнание, коли вы…
— Остановитесь, государь, — сказал Келюс, — ибо если вы можете освободить нас от нашего слова, вас от вашего может освободить лишь Господь. Поэтому не клянитесь. Если из-за такого дела мы навлекли на себя ваш гнев и этот гнев выразится в нашем изгнании, мы отправимся в изгнание с радостью, ведь, покинув земли вашего величества, мы сможем сдержать свое слово и встретиться с нашими противниками на чужой земле.
— Если эти господа приблизятся к вам даже на расстояние выстрела из аркебузы, — вскричал Генрих, — я прикажу бросить их в Бастилию, всех четверых!
— Государь, — отвечал Келюс, — в тот день, когда ваше величество сделает это, мы отправимся босиком и с веревкой на шее к коменданту Бастилии мэтру Лорану Тестю, чтобы он заключил нас в темницу вместе с этими дворянами.
— Я прикажу отрубить им головы, черт возьми! В конце концов я король!
— Если с нашими врагами это случится, государь, мы перережем себе горло у подножия их эшафота.
Генрих долго молчал, потом вскинул свои черные глаза и сказал:
— В добрый час. Вот оно, славное и храброе дворянство!..Что ж, если Господь не благословит дело, которое защищают такие люди!..
— Не безбожничай… не богохульствуй, — торжественно провозгласил Шико, встав с постели и направляясь к королю. — Боже мой! Какие благородные сердца! Ну, сделай же то, чего они хотят; ты слышишь, мой господин? Давай назначь этим молодым людям день для поединка: займись своим делом, вместо того чтобы поучать Всевышнего, в чем состоит его долг.
— Ах, Боже мой! Боже мой! — прошептал Генрих.
— Государь, мы молим вас об этом, — сказали четверо молодых людей, склонив голову и опускаясь на колени.
— Хорошо, будь по-вашему. И верно: Бог справедлив, он должен даровать вам победу. Впрочем, мы и сами сумеем подготовить ее, разумно и по-христиански. Дорогие друзья, вспомните, что Жарнак всегда обязательно исповедовался и причащался перед поединком. Ла-Шатеньерэ великолепно владел шпагой, но он перед поединком искал забвения в пирах, празднествах, отправлялся к женщинам. Какой омерзительный грех! Короче, он искушал Бога, который, быть может, радовался его молодости, красоте, силе и хотел спасти ему жизнь. И вот Жарнак убил противника. Послушайте, мы исповедуемся и причастимся. Если бы у меня было время, я послал бы ваши шпаги в Рим, чтобы их благословил его святейшество. Но у нас есть рака святой Женевьевы, она стоит самых лучших реликвий. Попостимся вместе, умертвим свою плоть, отпразднуем великий день Святых даров, а наутро…
— О! Государь, спасибо, спасибо! — вскричали молодые люди. — Значит, через неделю.
И они бросились в объятия короля, который еще раз прижал их к сердцу и, проливая слезы, удалился в свою молельню.
— Условия нашего поединка уже составлены, — сказал Келюс, — остается только вписать в них день и час. Пиши, Можирон, на этом столе… и пером короля, пиши: “В день после праздника Святых даров”.
— Готово, — сказал Можирон. — Кто будет герольдом и отнесет это письмо?
— Я, если вы пожелаете, — сказал Шико, подходя. — Только я хочу дать вам совет, малыши. Его величество говорит о посте, умерщвлении плоти, раке святой Женевьевы… Все это великолепно во исполнение обета — после победы, но я считаю, что до победы вам будет полезнее хорошая еда, доброе вино, восьмичасовой сон в полном одиночестве, в дневное или ночное время. Ничто не сообщает руке такой гибкости и силы, как трехчасовое пребывание за столом, коли не напиваешься допьяна, разумеется. В том же, что касается любви, я, в общем, поддерживаю короля. Слишком уж она разнеживает, и будет лучше, если вы от нее воздержитесь.
— Браво, Шико! — дружно воскликнули молодые люди.
— Прощайте, мои львята, — ответил гасконец, — я отправляюсь во дворец Бюсси.
Он сделал три шага и вернулся назад.
— Кстати, — сказал он, — не покидайте короля в прекрасный день праздника Святых даров. Не уезжайте за город; оставайтесь в Лувре, как горстка паладинов. Договорились? Да? Тогда я ухожу выполнять ваше поручение.
И Шико раздвинул циркуль своих длиннющих ног и исчез с письмом в руке.
XLVI
ПРАЗДНИК СВЯТЫХ ДАРОВ
В эту неделю события назревали, как в безветренную и знойную летнюю пору в небесных глубинах назревает гроза.
Монсоро, снова поднявшийся на ноги после суток лихорадки, стал сам подстерегать похитителя своей чести. Но, никого не обнаружив, он еще крепче прежнего уверовал в лицемерие герцога Анжуйского и его дурные намерения относительно Дианы.
Бюсси не прекратил дневных посещений дома главного ловчего. Однако, предупрежденный Одуэном о постоянных засадах, которые устраивал выздоравливающий граф, он воздерживался от ночных визитов через окно.
Шико делил свое время надвое.
Половину времени он проводил, почти безотлучно, со своим возлюбленным господином, Генрихом Валуа, оберегая его, как мать оберегает ребенка.
Другую половину он уделял своему задушевному другу Горанфло, которого неделю назад с большим трудом уговорил возвратиться в келью и сам препроводил в монастырь, где аббат, мессир Жозеф Фулон, оказал королевскому шуту самый теплый прием.
Во время первого визита Шико в монастырь было много говорено о благочестии короля, и приор казался сверх всякой меры признательным его величеству за честь, которую тот сделал аббатству своим посещением.
Честь эта даже превзошла все первоначальные ожидания: Генрих по просьбе почтенного аббата согласился провести в уединении в монастыре целые сутки.
Аббат все еще не мог поверить своему счастью, но Шико утвердил Жозефа Фулона в его надеждах. И поскольку было известно, что король прислушивается к словам своего шута, обитатели монастыря просили Шико снова наведаться к ним в гости, и тот обещал это сделать.
Горанфло вырос в глазах монахов на десять локтей. Ведь именно ему удалось так ловко втереться в полное доверие к Шико. Даже столь тонкий политик, как Макиавелли, не сделал бы это лучше.
Приглашенный наведываться, Шико всегда приносил с собой — в карманах, под плащом, за голенищем — бутылки с самыми редкими и изысканными винами, поэтому брат Горанфло принимал его еще лучше, чем мессир Жозеф Фулон.
Шико на целые часы запирался в келье монаха, разделяя с ним, если говорить в общих чертах, его ученые труды и молитвенные экстазы. За три дня до праздника Святых даров он даже провел в монастыре всю ночь напролет, посте чего по аббатству пронесся слух, что Горанфло уговорил Шико постричься в монахи.
