– Раз в сто лет – этого достаточно, – отрезала Зарика.

– Не лови меня на слове. Расскажи лучше о полете «Альберта», – попросил Борца.

Придерживаясь за поручни, они висели в прозрачной сфере – одном из отсеков госпиталя, который был выведен на околоземную орбиту.

Ни Зарике, ни Борце не приходилось заново привыкать к состоянию невесомости. Зарика вообще большую часть сознательной жизни провела в царстве невесомости – на «Альберте» не было установок искусственной гравитации. Что такое тяжесть, девушка узнала, только когда корабль приступил к торможению; это произошло вблизи границ Солнечной системы, за несколько месяцев до того, как «Альберт» достиг Земли.

Что касается Борцы, то и он во время карантинного досмотра кораблей, возвращающихся из космоса, долгие дни и недели проводил в невесомости.

Когда дело пошло на поправку, любимым занятием Борцы и Зарики в свободное от лечебных процедур время стало наблюдать Землю, неутомимо проплывающую под спутником-госпиталем. Плоскость вращения спутника непрерывно менялась, и внизу открывались все новые и новые картины.

Это было зрелище, к которому невозможно привыкнуть.

Теперь Зарика и Борца отдыхали после очередного переливания крови.

Глубоко под ними проплывала ночная Земля.

Борца посмотрел вниз:

– Точно школьный глобус, правда?

Зарика глядела на роящиеся огоньки городов. Кое-где пространство плавно прочерчивали ракеты, похожие на равномерно светящихся рыб, – почтовые, грузовые, пассажирские… Девушка вдруг подумала, что аппарат, в котором они летят, удивительно вписывается в общую гармоничную картину земной жизни. В тихие ночные минуты с высоты в несколько сот километров эта картина представилась ей размеренной, исполненной глубокого смысла.

– Люблю обозревать ночью Землю с такой высоты, – нарушил паузу Борца. – А ты любишь наблюдать ночную Землю, Зарика?

– Я Землю люблю всякую. Но мне больше по душе Земля днем, – откликнулась Зарика.

Борца посмотрел на нее.

– Ночь скрадывает детали. А днем – все как на ладони, – пояснила Зарика.

Внизу показалась однообразная темная пустыня, лишь изредка кое-где оживляемая сгустками огоньков.

– Это пустыня? Я думала, на Земле уже не осталось пустынь…

– Это не пустыня. Это Тихий океан, – сказал Борца, присмотревшись.

Вид Земли сверху – что днем, что ночью – был для него открытой книгой. Во время карантинных досмотров, вращаясь вокруг Земли, он изучил ее во всех подробностях.

Борца любил повторять, что он выучил Землю наизусть, как любимое стихотворение. И это была правда.

В глубине тихоокеанских вод показалось светящееся пятно. Даже отсюда, с космической высоты, оно представилось Зарике огромным. Казалось, будто кто-то подсветил снизу толщу воды. Зрелище выглядело феерическим.

– Что это. Борца? – спросила Зарика, зачарованно разглядывая пятно.

– Угадай.

– Ты все время, с момента нашей встречи у ворот Гостиницы «Сигма», задаешь мне загадки! – воскликнула Зарика. – Это, наверно, подводный вулкан, да?

Борца покачал головой.

– Неужели пожар на судне?

– Каким бы большим ни было судно, с такой высоты оно выглядело бы еле заметной точкой.

– Ну, тогда не знаю… – Зарика на несколько мгновений задумалась, не отрывая взгляда от светящегося пятна, которое медленно уплывало назад. – Может быть, подводное испытание ядерного горючего для звездных кораблей?

– Все такие испытания выведены в космос, за лунную орбиту, – сказал Борца. – А ну-ка, пофантазируй еще.

– Огненные декорации? Праздник огня на воде? Да мало ли чего можно придумать за сто лет!

– Ну, уж ты скажешь – огненные декорации… Это был всего-навсего подводный город.

– Подводный город? – восторженно переспросила Зарика. – На дне океана?

– Нет, это плавучий город. Он держится на небольшой, заранее заданной глубине.

– А кто там живет?

– Те, чья профессия связана с водной оболочкой Земли.

– Рыбаки, что ли?

– Не только. В таких городах живут океанологи, китоводы, – пояснил Борца.

– Китоводы?..

– Они обслуживают китовые фермы в океане.

– А зачем строить город под водой? Не проще ли его строить на воде?

– Не проще. Под водой строения не подвержены ни качке, ни тайфунам, ни штормам.

– И на дне океана есть города? – спросила Зарика, вглядываясь в воду.

– Есть.

– Найди, пожалуйста!

– Отсюда они не видны.

– А мы побываем в городе на океанском дне, когда выйдем отсюда?

– Непременно побываем, Зарика, – ответил Борца и взял девушку за руку.

В клинике невесомости был свой, особый режим, ничего общего не имеющий с быстрой сменой дня и ночи, обусловленной вращением спутника вокруг Земли.

Корабль совершал полный виток за полтора часа. Таким образом, световой день – и соответственно ночь – составляли всего-навсего 45 минут.

Режим в госпитале невесомости – как, кстати сказать, и на любом космическом корабле – соответствовал обычному земному ритму жизни. Исходной единицей его служили сутки, состоящие из 24 часов, поделенные на день и ночь.

Физиологи давно, еще со времен первых космических полетов, осуществленных во второй половине XX века, установили, что именно такой режим является наилучшим для человеческого организма, особенно в условиях длительного полета.

Зарика и Борца говорили в госпитале обо всем, но больше всего друг о друге.

– Я открыл тебя, как астроном открывает звезду, – сказал однажды Борца.

Счастливые, они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели вниз.

Ночь, эфемерная сорокапятиминутная ночь, шла на убыль.

Они посмеялись, глядя, как проснувшийся в клетке попугай – вестник солнца – принялся смешно подпрыгивать, хватаясь клювом за прутья: бедняга никак не мог привыкнуть к невесомости.

– Зари…

– Что, милый?

– Ты обещала рассказать о полете «Альберта», – тихо напомнил Борца.

– Целью полета «Альберта» была звезда Алголь, – ровным голосом начала Зарика.

– Алголь, или иначе – Бета Персея, – кивнул Борца. – Слышал об этой звезде.

– Ты знаешь отчет «Альберта»?

– В общих чертах…

– Кроме машины синтеза да еще карантинной службы, для тебя ничего в мире не существует!

– Неправда, существует.

– Что же?

– Ты.

– Куда мне! – засмеялась Зарика. – Я ведь не машина, а только человек.

Некоторое время они молча смотрели на родную планету, окутанную предутренней мглой, которая быстро редела: через несколько минут спутник-клиника должен был пересечь плоскость терминатора, отделяющую день от ночи. Глубоко внизу, отдаленная от них сотнями километров, угадывалась ночная Атлантика.

Среди волн брызнула горстка ярких огней.

– Корабли? – спросила Зарика.

Борца покачал головой.

– Остров Энергии, – сказал он.

– Не помню такого.

– Не мудрено: когда ты улетала, его еще не было.

– Искусственный остров?

Борца кивнул.

– Его смонтировали недавно. Собрали с помощью белковых роботов, – сказал он. – У подножия острова, на дне Атлантики, – подводный город.

Корабль без перехода влетел в день. В черном небе воцарилось мохнатое яростное солнце, потоки света хлынули во все уголки отсека. Борца поднялся и опустил полупрозрачную шторку.

– Персей. Красивое имя, – сказал он, садясь поближе к Зарике. Она не отодвинулась. – Знаешь, Зарика, в детстве я больше всего любил легенду о храбром Персее. Помнишь?

– В общих чертах… – улыбнулась Зарика.

– А еще в гости к Персею летала.

– Расскажи легенду, – попросила Зарика.

– Дело было, как положено в легендах, в некотором царстве, в некотором государстве, – начал Борца.

– Почему в некотором? – перебила Зарика. – Это было Аргосское царство, и правил в нем царь Априсий.

– О женское коварство! – воздел руки Борца. – Ты знаешь легенду о Персее лучше меня, так зачем же заставляешь меня рассказывать ее?

– Мне нравится, как ты рассказываешь.