Я попрощался и пошел на второй этаж.
«Снаружи в воздухе хорошо светит, — думал я, — почему они не экранируют окна свинцом?..»
Прежде, чем зайти в конференц-зал, я медленно прошел вдоль коридора второго этажа — посмотреть, что тут за кабинеты и кто их занимает. Та-ак, понятно… В основном — министры, академики. А вот дверь без надписи. Открыл, заглянул. Продолговатая комната, окна полузашторены. За столом сидел седой человек. Узнал в нем зампреда Совмина СССР И. С. Силаева. В прошлом — министр авиационной промышленности. Сменил здесь Щербину 4 мая.
Зампред молча смотрит на меня. Глаза властно поблескивают. Молчит, ждет, что скажу.
— Окна надо экранировать листовым свинцом, — оставаясь инкогнито, сказал я.
Он продолжал молчать, но лицо его мало-помалу стало обретать жесткое выражение.
Я закрыл дверь и прошел в конференц-зал…
Замечу, что экранирование окон штаба Правительственной комиссии листовым свинцом при Силаеве так и не произвели. Сделали это значительно позже, 2 июня 1986 года при сменившем Силаева зампреде Совмина СССР Л. А. Воронине, когда реактор неожиданно выплюнул из-под наваленных на него мешков с песком и карбидом бора очередную порцию ядерной грязи…
На сцене конференц-зала за столом президиума сидели эксплуатационники с оперативными журналами и по нескольким телефонам поддерживали связь с бункером и блочными щитами управления первых трех блоков АЭС, где дежурил, сменяя друг друга, минимальный состав смен, поддерживающий реакторы в расхоложенном состоянии. У всех сидящих в «президиуме» лица виноватые, нет той былой выправки и уверенности атомных операторов, характерных для времен успеха и славы. Все пудрено-бледные, уставшие, с воспаленными от недосыпания и радиации глазами.
В разных местах зала на стульях — небольшими группками сидят люди, представители разных специальностей, обсуждают вопросы к заседанию Правительственной комиссии.
Прохожу вдоль стола президиума, превращенного в импровизированный пульт управления, к окну. У окна, в переднем ряду кресел, узнаю старого приятеля, начальника химцеха Ю. Ф. Семенова. Он обсуждает с незнакомым мне человеком в спецовке, как выяснилось, мастером, вопросы дезактивации оборудования.
Ю. Ф. Семенова, приехавшего из Мелекесса в Припять в 1972 году, еще я принимал на работу. Он тогда очень рвался на Чернобыльскую АЭС. Специалист он толковый, опытный. Много лет проработал на установках спецочистки радиоактивных вод. Новой работой на Чернобыльской АЭС был доволен и на судьбу, что называется, не жаловался.
— Здорово, старина! — оторвал я его от беседы.
— О-о! Рад видеть тебя! Только вот видишь, в какие времена приехал…
— Приехал вот…
Семенов, тоже пудрено-бледный, за последние несколько лет, что я его не видел, сильно поседел. Смолисто-черные бакенбарды стали совсем белыми.
— Ты же года два, как оформил себе пенсию по первому списку. Хотел оставить цех, уйти на чистую работу? — спросил я его.
— Да-а… Хотел вот, но замешкался как-то… А теперь — куда уж… Думал в Мелекесс с семьей вернуться, там доживать, но вот видишь… Теперь я здесь нужен.
— Жена, дочь где?
— Они в Мелекессе у бабушки… Вещи вот вывезти не удалось. Все, что нажито, все пропало. И дача и машина. Я только новую купил… В квартире у меня, вчера ездил туда, на всех вещах один рентген в час. Куда с этим денешься? Мы ведь жили в первом микрорайоне. Ему больше всего досталось от радиоактивного облака.
Тут Семенова отозвали операторы. В конференц-зал вошел Е. И. Игнатенко. Заметив меня, подошел.
— Если бы твоя повесть «Экспертиза» (Игнатенко написал к ней предисловие) вышла в свет до взрыва, — сказал он, улыбаясь, — она стала бы библиографической редкостью. Ты как в воду глядел. Гремучей смесью разнесло блок…
— Потому ее и придержали, — сказал я, — чтобы автор не превратился в пророка. Так и было сказано: «Печатать после опубликования выводов Правительственной комиссии». Так что в конце года выйдет.
— Да, натворили дел, — задумчиво сказал Игнатенко, глядя в окно, — долго хлебать будем…
Возле окна — огромный мешок с футбольными камерами, белесоватыми от талька.
— Зачем столько камер? — спросил я.
Один из операторов, что сидел за столом президиума, смущенно улыбаясь, ответил, словно ему было неловко за эти футбольные камеры:
— С их помощью пробы воздуха берем.
— Где?
— Да везде… И в Припяти, и в Чернобыле, и в 30-километровой зоне…
— Это что, вместо «камер Туркина»? («Камера Туркина» — пластмассовая гармошка с клапаном, при растягивании которой внутрь забирается порция воздуха или газа для пробы.)
Оператор засмеялся:
— Футбольные камеры по бедности… Где их возьмешь — «камеры Туркина»? А этого добра навалом…
— Как же вы накачиваете их? Насосом?
— Где насосом, а где и ртом. Велосипедных насосов тоже не напасешься. В нынешних условиях — страшный дефицит…
— Ртом надувать — неточный замер будет, — сказал я. — Вдохнул — и половина радиоактивных веществ в легких осталась. Легкие как фильтр действуют. При каждом вдохе-выдохе в легких идет накопление радиоактивной грязи.
— А что делать? — смеется оператор. — Мы уже надышались столько в первые дни, что на такие пустяки внимания не обращаем…
С Игнатенко прошли в соседнее помещение, бывший кабинет первого секретаря Чернобыльского райкома партии. Во всю комнату П-образный стол. За столом знакомые и незнакомые люди в хлопчатобумажных комбинезонах. В торце стола безучастно сидит пудрено-бледный Брюханов. Поймал себя на мысли, что он примерно так же сидел у себя в кабинете во времена полного благополучия: некоторая отрешенность, безразличие, вроде как он здесь ни при чем.
«Размазня! — вспомнил я максималистскую характеристику Кизимы, данную ему еще в давние времена. — Никогда от него конкретного решения не получишь…»
На столе — разложено несколько фотографий разрушенного реактора, сделанных с вертолета, генплан промплощадки, другие бумаги. Рассматриваем с Игнатенко наиболее удачный снимок. Брюханов показал пальцем на неправильной формы черный прямоугольник на полу центрального зала, заваленного обломками конструкций.
— Это бассейн выдержки отработавшего топлива, — сказал Брюханов. — Битком забит кассетами. Воды в бассейне сейчас нет, испарилась. Кассеты разрушатся от остаточных тепловыделений…
— Сколько там кассет? — спросил я.
— Бассейн полный, штук пятьсот…
— А как ты их возьмешь оттуда? — сказал Игнатенко. — Захороним вместе с реактором…
Вошел высокий стройный пожилой генерал в парадном мундире. Обратился ко всем:
— Кто мне подскажет, товарищи? — спросил он. — Я командую группой армейских дозиметристов. Мы никак не наладим контакт ни со строителями, ни с эксплуатационниками. Где, что измерять — непонятно. Мы не знаем ваших конструкций, подходов к радиационно опасным местам. Надо, чтобы кто-то координировал нашу деятельность.
Игнатенко сказал:
— Работайте вместе с Каплуном. Это начальник службы дозиметрии АЭС. Он все знает. И выносите вопросы на заседание Правительственной комиссии… Вы, наверное, недавно здесь?
— Только прибыли.
— Ну и действуйте, как я сказал.
Генерал удалился.
Время шло. Мне нужна была машина, чтобы проехать в Припять и к блоку. Попросил помощи у Игнатенко.
— Задача сложная, — сказал Игнатенко. — Транспорт нарасхват. У меня лично машины нет. Здесь тыща хозяев. Проси у Кизимы.
Я спустился на первый этаж в диспетчерскую. У телефона ВЧ дежурил заместитель начальника Главтехстроя Минэнерго СССР Е. И. Павлов.
— У тебя машина есть? — спросил я. — Проскочить в штаб Кизимы.
— Нет, к сожалению. Здесь каждый со своей тачкой. Откуда, что и как — черт ногу сломит. Садовский куда-то уехал на своем «Жигуле»…
— Ладно, пойду пёхом. Будь здоров.
Я вышел на улицу.
Припекало солнце. От политого десорбирующими растворами асфальта поднимались ядовитые испарения. Тошнотно-приторный запах. Иду вдоль улицы вверх. Утром обычно щебечут птахи в зеленой листве, приветствуют солнце. А сейчас что-то тихо. И листва какая-то притихшая, вроде заторможенная. Так кажется. Еще не мертвая, но и не та живая, трепещущая, как в чистом воздухе. Зелень листвы какая-то неестественная, будто листья покрыли воском, законсервировали, и они застыли и прислушиваются, принюхиваются к окружающему их ионизированному газу. Ведь от воздуха светит до двадцати миллирентген в час…
