За несколько минут до операции Коля Фадеев позвал меня к себе. Я пришел. Он, когда-то здоровый, сильный и веселый, теперь лежал на траве осунувшийся, с бледно-землистым цветом лица.

- Товарищ командир, - сказал он, - если все сойдет благополучно, дайте мне рекомендацию в партию.

Я готов был прослезиться, услышав эти слова. Фадеев считался хорошим бойцом, достойным комсомольцем, из рядовых его сделали командиром взвода...

- Конечно, дам. А за исход операции ты не беспокойся. Ты ведь знаешь Цессарского, у него все выходит хорошо.

О том, какой пилой ему собираются отнимать ногу, и всех наших волнениях Фадеев не подозревал. Но он, безусловно, понимал, что операция предстояла рискованная.

Кроме Цессарского и его помощника, все, в том числе и я, отошли от "операционной".

Через несколько минут мы услышали... громкие ругательства. Это Коля Фадеев, нарушив все запреты, разошелся под наркозом.

- Вот парень душу отведет, и ничего ему за это не будет, - попробовал пошутить Лукин, стараясь отвлечь нас и себя от тяжелых мыслей.

На открытом воздухе наркоз быстро проходил, а операция продолжалась больше часа. Хорошо, что у Цессарского был запас хлороформа.

Цессарский пришел ко мне после операции бледный, измученный. Лицо его было в капельках пота.

- Есть, конечно, большие опасения, но надежды не теряю.

И он не ошибся. На другой день температура у Фадеева снизилась, и все пошло как в первоклассном госпитале. Коля стал быстро поправляться.

А через несколько дней он опять попросил меня зайти.

- Товарищ командир, неужели правда, что будто я ругался? Может, меня ребята разыгрывают.

Я улыбнулся.

- Значит, правда? Вы уж меня извините...

- Ладно. Что поделаешь, придется извинить. Обстоятельства такие.

- Товарищ командир, у меня к вам еще один вопрос: что же я теперь, без ноги, буду делать? В тыл отправляться не хочу.

- Подожди, придумаем что-нибудь, ты еще будешь полезнее других.

- Вот за это вам большое спасибо.

По выздоровлении я назначил Фадеева начальником учебной группы по подрывному делу. Ему были доверены охрана и учет всего подрывного имущества. Фадеев очень хорошо выполнял эти свои обязанности. Рекомендацию в партию я, конечно, ему дал.

- Дмитрий Николаевич, вы вызывали из Ровно Кузнецова? - обратился ко мне Александр Александрович, когда я вернулся из взвода, где проводил беседу с товарищами.

- Нет, а что?

- Он только что приехал.

- Где он?

- Сейчас зайдет, пошел умываться. С ним что-то неладное...

- Что именно?

- Не знаю. Но мне показалось, он расстроен чем-то.

- Ничего не сказал?

- Я его не успел расспросить. Но чувствую - приехал человек неспроста.

Минуту спустя Кузнецов появился на пороге чума.

- Разрешите, товарищ полковник?

Мы поздоровались.

Во всем его облике, в манере держаться было что-то новое, не свойственное Кузнецову. Всегда уверенный и спокойный, часто непроницаемый, он показался мне сейчас смущенным, даже растерянным, словно совершил какую-то оплошность и не знает, как ее исправить.

- Прибыл без вызова, - сказал Кузнецов и неловко улыбнулся.

- Мы всегда рады вас видеть, Николай Иванович, - ответил я, стараясь не замечать его смущения. - Такие случаи неизбежны. Ведь вы в стане врагов, вам там, наверно, не сладко.

Взгляд, которым посмотрел на меня Кузнецов, был лучшим подтверждением того, что я угадал его мысли.

- Да, собственно, по этому-то вопросу я и приехал, - сказал он. Мне, Дмитрий Николаевич, в самом деле тяжеловато. Вы были тогда правы, помните, когда говорили, что нужно величайшее самообладание. Приходится улыбаться и поддакивать. Этот мундир, будь он трижды проклят, душит меня. А кругом ни одной живой души. Иногда думаешь: все к черту, буду стрелять. Нет, разведчик из меня плохой, - заключил он.

- Николай Иванович, если вы приехали просить разрешение на активные действия...

- Да нет, я понимаю, что это преждевременно... Но если бы возле меня была хоть одна живая душа, - помолчав, продолжал Кузнецов, - с кем бы я мог советоваться, делиться или хотя бы разговаривать по-человечески.

- Мы вас хорошо понимаем, Николай Иванович. Надо будет что-то придумать. Сергей Трофимович предлагает вызывать вас время от времени в отряд на недельку-другую. Как вы на это смотрите?

- Нет, с этим я согласиться не могу, - промолвил Кузнецов решительно. - Мое место там, в Ровно. Сейчас не время для отдыха. Моя просьба вот о чем. Разрешите мне связаться с ровенским подпольем.

- А вы уже знаете кого-либо из подпольщиков?

- Нет. Но если заняться этим делом, можно найти...

- В Ровно подполье есть, это мы знаем, и довольно сильное. Но должен вас огорчить, Николай Иванович: с подпольем вам нельзя связываться.

- Почему? - удивленно взглянул на меня Кузнецов. - Почему нельзя и именно мне? - спросил он озадаченно.

- Подпольщики занимаются агитацией, проводят диверсии, вооружают советских людей и отправляют их в леса, - старался объяснить я. - У них своя работа, а у вас своя. Ваша работа требует исключительной конспирации. Надели фашистскую форму, начали с фашистами жить, - значит, должны по-фашистски и выть.

- Поймите меня, товарищ командир, - волнуясь, проговорил Кузнецов. Вы поймите. Идешь по улице - встречный не смотрит в глаза, спешит пройти мимо, а если приветствует, то так, что на душе тошно после этого. Сколько презрения в каждом взгляде! Это может понять только тот, кто хотя бы день пробыл в моей шкуре. Такое чувство, будто тебе в лицо плюнули. И хочется, знаете, подойти к человеку и спросить: "За что же, товарищ, ты меня ненавидишь? Ведь я свой..."

Сколько горечи и отчаяния было в этом неожиданном признании! Оно не могло не тронуть, не взволновать до глубины души. Одиночество человека, оказавшегося в удушливой фашистской атмосфере, не смеющего дать волю своим чувствам, обязанного не только молчать, но и напускать на себя выражение довольства, наглости, выть по-волчьи, - что может быть тягостнее этого, обиднее и страшнее?

И все же я запретил Кузнецову не только связываться с подпольщиками, но и принимать меры к их розыску.

- Потерпите, Николай Иванович. Мы что-нибудь придумаем. Непременно.